Андрей Посняков 
Враг императора

Царьград – 4

Андрей Посняков
Враг императора

Глава 1
Кто я? Где я?

К рассказу приступаю, чтобы сплести тебе на милетский манер разные басни… 
Апулей «Метаморфозы»

Выли, ревели, скрежетали с неописуемой яростью фузованные гитары. Утробно ухали ударные, разноцветные лучи прожекторов били прямо в глаза, и черные фигуры музыкантов казались выходцами из потустороннего мира.
Дождавшись конца инструментального проигрыша, вокалист, подойдя к самому краю сцены, поставил ногу на монитор и запел:

Жанна из тех королев,
Что любит роскошь и ночь!

Зал встал на дыбы, подхватив знакомую старую песню тысячью молодых глоток:

Только царить на земле
Долго ей не суждено!

И Лешка, Лешка тоже выкрикивал эти слова, и чувствовал, как по щекам катятся слезы:

Слышишь, Жанна?! Жанна‑а‑а‑а!!!

Звуки музыки гулко отдавались под потолком, сливаясь с неистовым шумом зала. Ревущие гитары, сбивающий с ног бас, рокот барабанов – все сливалось в один тревожный гул… как тогда, под Варной, когда ринулись в атаку на турок рыцари юного короля Владислава.

Слышишь, Жанна‑а‑а‑а!!!

– А‑ри‑я! А‑ри‑я! – скандировали зрители.
Лешка тоже кричал, рискуя сорвать связки. Ведь это было так здорово – быть сейчас вместе со всеми, чувствуя, как бьются в унисон сердца.

Снова!
Брошен!
В окна лунный свет…

Все затихли, затихарились, повинуясь голосу певца, и, словно по мановению волшебной палочки, взметнулись вверх руки. Вспыхнули тысячью светлячков огни зажигалок.
Стоя в толпе у сцены, Лешка почувствовал, как кто‑то положил ему руки на плечи. Скосил глаза – девчонка с длинными распущенными по плечам волосами. Это слева. Справа стоял – нет, уже покачивался вместе со всеми – небольшой, лет тринадцати, пацан. Вот он привстал на цыпочки – чтоб лучше видно, – повернулся к Лешке. Светленький, темноглазый:
– Привет!
– Вовка! – узнал Алексей. – Ты как здесь?
– Вот, приехал.
– Что, и мать отпустила?
– Не‑а… Сбежал.
– Ну ты даешь! – Лешка присвистнул и, вдруг вспомнив одну важную вещь, наклонился, прокричал пареньку прямо в ухо:
– А трактор?! Трактор вытащили?
– Да вытащили! – Странно, но Вовка почему‑то легко перекрикивал музыку. – Сам‑то что, не помнишь? Ты ж мужикам за спиртом бегал, в Касимовку, к бабке Федотихе!
– А! – вспомнил наконец Лешка. – Ну, точно бегал. Значит, все ж таки вытащили трактор.
И улыбнулся, подмигнул Вовке. Это было хорошо, что вытащили, если б не вытащили, бригадир Василий Михалыч уж так бы ругался, что… Впрочем, что теперь Михалыч? Лешка‑то уже студент! Факультета социальных наук местного… нет, не института даже – университета!
Интересно, как зовут ту девчонку, соседку?
– Леха, а ты чего не в армии? – не отставал Вовка.
– В институте учусь… Тьфу‑ты, в универе!
– Студент, значит? – В голосе Вовки явственно сквозила зависть.
– Студент. Будто не знаешь? – Алексей пожал плечами, словно произнес нечто само собой разумеющееся.
А ведь не так все было! Не само собой. Отнюдь! Сколько сил, сколько старания он, Лешка Смирнов, приложил для того, чтобы сейчас этак небрежно обозначить свой статус – студент! Уже не абитуриент там какой‑то, а настоящий, полноправный студент. И никому ничем не обязан, кроме как самому себе. Сам поступил, никто не помогал, ну, может, старший воспитатель детского дома Василий Филиппыч – и тот, естественно, только советами, а не связями. Не как у других – родители, у Лешки‑то их не было, что и говорить – сирота.
– Так теперь не будешь в деревню к нам приезжать? – Поморгав, Вовка почему‑то вздохнул. – Жаль.
Алексей улыбнулся:
– Почему не буду? Буду! Подработать‑то в страду кому ж не охота? Трактор дадут и…
Сказал – и на полуслове осекся. Кто ж ему теперь доверит‑то трактор? После того летнего случая. Хотя, если с другой стороны посмотреть – с кем не бывает? Ну застрял в Черном болоте, и что с того? Можно подумать, другие не застревали? А сколько тракторов на «Курской дуге» по пьяни побилось – тут и говорить нечего. Потому и прозвали тот косогор с поворотом, сразу за Черным болотом – Курской дугой. Остряки, блин…
Интересно, как там бригадир? А вот Вовку‑то и спросить!
– Бригадир? – парнишка пожал плечами. – Оленников, что ли?
– Ну да – Василий Михалыч. Что, ему трактористы‑то на уборку нужны будут?
Вовка махнул рукой:
– Да нужны. Не только на уборку, но и на посевную.
– Не, на посевную я не смогу – практика.
Практика… В бывшем совхозе, а ныне – ООО «Озерское» его так и прозвали – Леха‑Практикант – хотя, конечно, никаким практикантом он не был, просто детский дом дружил с местным ПТУ, где учили на механизаторов. Туда полдетдома и уходило – получали профессию – только вот Лешку куда‑то в другую сторону понесло, в студенты. Что и говорить – мечта детская. А вот умение трактором управлять тоже пригождалось – всегда можно было в совхозе подработать, Алексей был парнем непьющим – редкостное на селе качество, – к тому же отнюдь не лентяем, как такого не взять? Вот только что трактор чуть было не утопил… МТЗ82. Так ведь не утопил же! Вытащили мужики, тяганули «дэтэшкой».

Я свободен, словно птица в вышине!

Уау! Это была любимая Лешкина песня… Нет, не так – одна из любимых.
И девчонка – та, что стояла рядом – повернула голову, украдкой бросив на Алексея быстрый заинтересованный взгляд. Их тут как раз осветил шаривший по залу прожектор, выхватил, вырвал из темноты на один миг, и мига этого оказалось достаточно – Лешка успел разглядеть светлые – золотые! – волосы девушки, симпатичное – нет, безумно красивое! – лицо, глаза – синие‑синие, как васильки на лугу, как море, как высокое весеннее небо. Где‑то он уже видел и эти глаза, и ямочки на щеках, и розовые, чуть припухлые, губы.
– Вас как зовут?
– Олеся.
Олеся?! Странно, но Лешка почему‑то ожидал услышать совсем другой ответ.
– А вас?
– Ле… Алексей.
Интересно, как охотно девчонка вступила в разговор! Да и Лешка чувствовал, как их словно бы тянуло друг к другу.
– А я вас знаю, Алексей, – прокричала девушка.
– Знаете? Откуда?!
– Видела в деревне, в Касимовке, на танцах. Вы с одной девушкой были.
– С девушкой? А, это так… одноклассница… А вы где учитесь?
Грохот барабанов перекрыл слова.
– Что?
– Учитесь, говорю, где?
– В техникуме, на юриста.
А концерт продолжался, и прожектора били в глаза, и густой белый дым спускался со сцены вниз призрачными мерцающими клубами, и было хорошо. Не только от хорошей музыки, но и оттого, что Лешка – так уж случилось – уже давно держал Олесю за руку. И та руку не вырывала! Хороший знак. Замечательный!
И были еще песни. «Штиль», «Колизей», «Викинг». И – под самый конец, уже на «бис» – «Ангельская пыль» и «Дай руку мне».
– Дай руку мне!!! – вместе со всем залом счастливо выкрикивал Лешка. Счастливо – этот потому, что руку ему уже дали. И это порождало надежды. С прежней‑то своей девушкой – той, про которую сказано было, что – «одноклассница» – Лешка, увы, расстался. А, может, и не «увы», просто вышло так – совершенно разные они оказались люди. А вот эта, Олеся – по всему чувствовалось – то, что надо!

После концерта они вышли на улицу, остановились втроем у старого тополя, росшего рядом с ДК, – Лешка, Вовка, Олеся. Стоял чудесный сентябрьский вечер – теплый, тихий – прощальный поцелуй недавно ушедшего лета. В черном небе сверкали звезды.
– Вы куда теперь? – Алексей улыбнулся.
– Я – домой, в Касимовку.
Это отозвался Вовка, будто бы его спрашивали.
– Ой! – Олеся неожиданно обрадовалась. – И мне туда же – к тетке. Я пока у нее живу.
– А сколько времени?
Лешка посмотрел на часы:
– Одиннадцать. Почти.
– Успеем на последний автобус.
– А возьмет? Он же проходящий.
– Возьмет. Сегодня выходной, народу немного, да и поздно уже, – девушка у улыбкой посмотрела на Лешку. – Проводишь до автостанции?
– Конечно!
Здорово было идти так, по центральной городской улице – широкому, засаженному липами и тополями бульвару. Тут и там шли – с концерта – веселые компании, кто‑то играл на гитаре, кто‑то пел, кто‑то громко смеялся. Хорошо! Словно бы невзначай Лешка взял новую знакомую под руку. Эх! Куда б теперь еще Вовку деть? Послать вперед, к автостанции – мол, есть ли билеты? А самому тем временем… А что – «тем временем»? Да вот зайти… вон, хотя бы в ту аллейку, и… Может быть, даже поцеловать Олесю прямо в губы?! Алексей покраснел даже, не то чтобы так уж устыдился собственных мыслей, нет, просто не совсем ко времени они сейчас были. Знакомы‑то сколько? Всего ничего! Хотя почему‑то кажется – давно.
Олеся вдруг замедлила шаг, улыбнулась:
– Знаешь, у меня такое чувство, будто я тебе лет триста знаю!
– И я… – Лешка потупил глаза. – Лет триста.
– А я так тебя, Олеся, года три уже вижу, – подал голос Вовка, как будто его спрашивали! – Тетка твоя ведь в Касимовке в новых домах живет?
– Да, в третьем доме.
В третьем. Как раз напротив почтальонши Ленки. Леша тут же отвел глаза в сторону, словно бы боялся, что кто‑то вдруг проникнет сейчас в его мысли. Ленка… Женщина лет тридцати или что‑то около. Красивая, разбитная… Ну – было! Так один раз всего и было! Или – два. Ну, так у кого только с ней не было?!
– О чем задумался, Леша?
– Так… О своем. Олеся, я смотрю, тебе «Ария» нравится? – Лешка поспешно перевел разговор на другое.
– Да, очень, – девушка засмеялась. – Давно уже.
– А еще кто?
– Да много… Борзов, Чичерина, «Наив», «Король и Шут».
– О! Я тоже «Король и Шут» уважаю! – довольно воскликнул Вовка. – Вот, помню как‑то в школе сидим мы такие…
– Слушай, Вовка… – Лешка как раз углядел подходящую скамеечку под развесистой липою. Чуть в стороне от аллейки, за цветочной клумбой. Висевший почти над самой клумбой фонарь до скамеечки почти что не добирал. – Сбегал бы ты до автостанции, а? Узнал бы про автобусы, купил билеты…
Вовка кивнул:
– Ну, конечно, куплю, давайте деньги. А вы?
– А мы помедленнее пойдем, а то Олеся устала.
– Устала?! – Девушка сверкнула глазами и тут же, усмехнувшись, кивнула. – Да‑да, немножко есть – устала. Ты беги, Вовик! Вот тебе на билеты.
– Смотрите, не опоздайте!
– Не опоздаем.
Проводив взглядом убегающего парнишку, Алексей снова взглянул на часы:
– До автобуса почти полчаса еще. Куда торопиться?
– Вот именно, – шепотом согласилась Олеся. – Куда?
– Посидим немного? – Лешка кивнул на скамейку.
– Посидим.
Они уселись рядом. Короткая джинсовая юбка Олеси обнажала стройные ноги. Лешка придвинулся ближе:
– Не холодно?
На девушке была лишь черная футболка с логотипом «Арии», такая же, как и на Лешке.
– Вообще‑то холодновато, – прошептала Олеся.
Не говоря ни слова, Лешка обнял ее за плечи:
– Так теплее?
– Да…
Золотистые локоны девушки коснулись его щеки… И губы встретились с губами… Лешка словно бы проваливался в какой‑то бездонный омут… И было так здорово, так…
– О! Голубки! – прервал затянувшийся поцелуй чей‑то нахальный голос.
Тут же раздалось противное ржание – этакое блеяние на козлиный манер.
Алексей повернул голову: четверо. Один – тот, что спрашивал – здоровый такой бугай, примерно Лешкиного возраста, остальные – шелупень года на два младше. Но тоже нахальная – с ухмылочками, с сигаретами, с матерками.
– Чего надо, парни? – вполне доброжелательно улыбнулся Лешка. А внутри все так и сжалось!
– Девку твою поцеловать да полапать! – захохотал бугай. Лицо у него было такое прыщавое, неприятное, вытянутое – не лицо, а лошадиная морда.
– Шутите?! – Лешка намеренно затягивал разговор – искал выход.
– Не, Гришаня, он не понимает! – вякнул кто‑то из мелочи. Мелочь мелочью, но тоже – коренастый, не слабый, уж куда сильней Лешки.
– Поучим фраера?
Лошадиноголовый Гришаня ухмыльнулся:
– Зачем? Он нам ничего плохого не сделал. Наоборот – девку привел. Вах, красивая девка! А ну, – голос гопника стал жестким. – Вали отсюда, деточка. А девку оставь.
– Гришаня, а вдруг он ментов позовет?
– Ментов? А и верно. Молодец, Гогочка! Тогда держите его, парни.
Олеся дернулась и закричала…
– А ну, заткнись, сука! – В руках Гришани сверкнул нож. – Личико попорчу. И тебе, и твоему кавалеру. Будешь благоразумной – останешься целой, поняла, дура? Даже портить тебя не будем, так, минет сделаешь каждому… Ну?!
Лезвие ножа…
Нападать!
Если их много – только нападать. Нападать первым! Как учил когда‑то покойный Фирс, десятник пограничной стражи.
Нападать? Откуда он, Лешка, это знает? И кто такой Фирс?
Нет! Думать пока было некогда!
Лешка не встал – он прыгнул, ударив главаря ногой в щиколотку и – одновременно – ловким приемом выбивая нож.
Нет, служба в акритах – пограничной имперской страже – отнюдь не прошла даром.
Прыжок!
Удар!
Ногой в челюсть. Тому, коренастому… как его – Гогочке?
Гопник с воем покатился по клумбе.
А этот удар показал как‑то Никон – товарищ по сыскному секрету Константинопольского эпарха.
Господи! Кто такой эпарх?!
Лешка не думал… Кто‑то сейчас думал за Лешку. И не только думал – действовал! Очень даже успешно.
Раз!
Вытянутая – выкинутая – вперед рука. Кулак с жатыми в «медвежью лапу» пальцами…
Удар!
Так били крестоносцы. Точнее – сербские воины Здравко Чолича. Жаль короля Владислава. Как его прозвали? Варненчик. Эх, Варна, Варна.
Главарь завыл – видать, Лешка сломал ему ребро, а то – и пару. Ну, конечно, действовал предельно жестко – их же много.
Снова прыжок. Удар! Вой! Двое гопников поспешно скрылись в кустах. А оставшиеся…
– Ничего, мы еще посчитаемся…
Удар!
– У‑у‑у‑у…
Лешка наклонился ближе, поинтересовался участливо:
– Может, сломать тебе шею, турецкая морда?
Почему – турецкая?! И кто такой Здравко Чолич?! Король Владислав?!
А такое было чувство – будто он, Лешка, их лично знал – и короля, и этого – Чолича.
Полуоборот. Быстрый внимательный взгляд – так обозревает поле битвы опытный арбалетчик. Нет, вроде бы все спокойно.
Пнуть лошадиноголового – вот так!
А теперь – пусть убираются. Ишь, стонут, сволочи. А и поделом – никто их не просил приставать к незнакомым людям.
Лешка обернулся к Олесе, протянул руку:
– Быстро уходим! Они обязательно вернутся. Не одни – с янычарами!
– С… с… с какими янычарами?
– Что?!
Алексей наконец пришел в себя и теперь удивленно оглядывался.
А Олеся… Олеся вдруг обняла его, прижалась щекой и заплакала:
– Как ты их… Вот уж не подумала бы, что ты умеешь так драться? В секцию ходил?
– Да, – Лешка коротко кивнул и ласково поцеловал девушку в губы. – Ну, что, Леся, идем?
– Как ты меня назвал? – Олеся вдруг улыбнулась. – Леся? Так меня мама зовет. И бабушка.
Леся…
– А меня друзья называют – Лекса.
Лекса?! Откуда это имя? Какие друзья?
Алексей обхватил голову руками.
– Что с тобой? – испуганно произнесла Олеся. – Тебе плохо?
– Нет, все в порядке. Идем!
Улицы уже опустели, лишь кое‑где слышались приглушенные голоса, и желтые фонари сгущали ночную тьму, а по широкой центральной улице проносились редкие автомобили.

* * *

Вовка послушно дожидался их на автостанции – приземистого, сталинской еще постройки, здания, не так давно стараниями местных властей заново перекрытого дорогой ядовито‑розовой черепицей. Теми же стараниями вокруг здания был разбит небольшой садик – цветы, кусточки, гипсовые вазы, скамеечки. На одной из таких скамеечек, в числе редких пассажиров, и сидел сейчас Вовка – похожий на растрепанного нахохлившегося воробушка, в синих застиранных джинсиках и такой же куртке.
– О, явились, не запылились! – увидав Лешку с Олесей, мальчишка бросился к ним с нескрываемой радостью. – А автобуса‑то – нету!
– Как это – нету? – огорчилась Олеся. – Что, ушел уже? Опоздали!
– Не, не ушел, его вообще сегодня отменили, – охотно пояснил Вовка. – Говорят – сломался.
– Сломался он, – Лешка хмыкнул. – Вообще‑то должны были бы заменить.
– А зачем? В кассе все равно билетов нет. Может, его и заменили – да он сюда не заехал, мимо прошел.
– Ну, ничего страшного! – немного поразмыслив, Лешка даже обрадовался такому случаю. – Пошли ко мне в общагу?
Эх, вот бы Вовки не было! Впрочем, а куда ж его девать? Ладно, в общаге что‑нибудь придумать можно будет.
– Нет, нет, я не могу, – огорченно отказалась Олеся. – Мне обязательно в Касимовку нужно. Обязательно. А так, я бы могла и в техникуме, в общежитии, переночевать.
– А позвонить?
– Да у тетки никакой связи нет. А ждать будет, волноваться. Ну нужно мне в Касимовку, понимаешь, нужно!
Лешка развел руками:
– Нужно так нужно. Пошли на дорогу – попутку ловить.
Девушка восхищенно вскинула глаза – синие‑синие:
– Ну, Леша! Ты такой… решительный. Сказал – сделал. И с этими…
– Поймаем ли еще попутку‑то? – засомневался Вовка. – Нет, ловить надо – не приеду, мать убьет!
– Да поймаем, тут ехать‑то… – Олеся махнула рукой. – Главное, чтоб знакомый кто был.
– Знакомый…
Лешка уже давно вглядывался в красную «Таврию», припаркованную недалеко от автостанции, на углу. Знакомое авто…
– О! – «Таврию» заметил и Вовка. – Не бабки ли Федотихи машина? Вряд ли бабки – что ей тут в такое время делать?
– Может, встречает кого?
– Попросимся?!
– А возьмет?
– Заплатим – возьмет, деньги есть. Немного, правда.
– У меня десять рублей, и еще вот, мелочь.
Лешка покачал головой:
– Пойдем бабку поищем.
С бабкой Федотихой у Алексея были определенно связаны какие‑то не очень‑то хорошие воспоминания… даже нет, скажем так, не «не очень‑то хорошие», а «необычные», вот как. Ну, точно, необычные. Только вот Лешка никак не мог вспомнить – почему именно такие? Спирт у бабки покупал – было, не для себя, для трактористов, когда МТЗ из Черного болота вытаскивали. Так что же в том необычного, коли бабка Федотиха спиртом торгует? Наоборот, в деревнях – самое обычное дело. Иначе с каких бы денег «Таврия», с пенсии, что ли? И все же – странное это было ощущение, словно бы Федотиха знала про Лешку что‑то такое, чего он сам не знал.
– Нет нигде бабки! – прибежав с автостанции, доложил Вовка. – Дядька один тут сидит, знакомый, так он сказал – Федотиха с утра еще на электричку спешила.
– На электричку? – удивленно переспросила Олеся. – Зачем же ей на электричку, коли у нее машина имеется?
– Э! – Вовка расхохотался. – Бабка на своей «Таврии» далеко не ездит – максимум в район, и то редко. Вон, как сейчас. А чего – удобно, машину у автостанции бросила – тут все на людях, не угонят, да и кому она нужна‑то?
Олеся кивнула:
– Ну да, если что – сигнализация взвоет…
Тут уж расхохотался Лешка:
– Да какая, к чертям собачьим, сигнализация? У нас в деревнях отродясь про чудо такое не слыхали – машины и не запирает никто. Спорим – и у бабки не заперто?!
Вовка с восторгом хлопнул себя по коленкам:
– А пойду, проверю! Я мигом!
– Э, э! – замахал руками Алексей. – Ты это… особо‑то не заглядывай, мало ли!
Мальчишка не слушал – бежал к машине. Вот оглянулся, помахал рукою… Оп! Отворив дверцу, нырнул в салон. Ну, точно – не закрыла машину Федотиха! Вот дура старая…
– Я вам больше еще скажу, – вернувшись, возбужденно доложил Вовка. – Там, в салоне, и ключи торчат!
– Чего?!
– Ну, зажигание…
Лешка только хмыкнул – и в самом деле, совсем памяти у бабки не стало. Как еще у таких права‑то не заберут?
Меж тем погода резко ухудшилась. Подул холодный ветер, затягивая тучами звезды, закапало, сначала – чуть‑чуть, а вскоре – все чаще.
– Эко, дождина, – угрюмо вздохнул Вовка. – А нам еще машину ловить… Хотя…
Он посмотрел на «Таврию».
И Лешка – тоже.
Сам не знал, что на него вдруг нахлынуло – то ли обычная подростковая дурь, то ли выпитое перед концертом пиво еще не все выветрилось, а, скорее всего, просто стало жалко Олеську – холодно ей, небось, в своей юбчоночке да маечке с «Арией». Ишь, как дрожит, бедолага.
Лешка решился:
– Слышь, Вовка, а электричка из Мценска обратно когда приходит? Ну, самая первая?
– К утру. Часов в восемь.
– В восемь часов, говоришь…
Выходило, что может получиться. А что? Федотиха раньше восьми не появится, а отсюда до Касимовки километров семнадцать. Пешком не пойдешь, попутку сейчас ловить – заколебешься, да и кто еще поймается‑то? Вдруг да польстятся на девчонку – с Вовки‑то какой защитник? Нет уж… Коли уж есть возможность… Тем более – и ключи оставлены.
Осмотревшись по сторонам, Алексей махнул рукой:
– Короче – едем!
– Как это – едем? – ахнула Олеся. – А бабуся?
– А бабуся к утру только будет, ты ж слышала! До утра успею туда‑сюда обернуться – тут ехать‑то…
– А вдруг ГАИ?
– Здесь – окраина, а в наши места ГАИ не суется – кого там ловить‑то? Дороги путней и то не имеется. Идем, едем, поехали…
И с таким убеждением говорил сейчас Лешка, так весело смотрел, шутил, смеялся – что сдалась‑таки Олеська, да и не особо‑то сопротивлялась – в Касимовку‑то, в конце концов, все равно ехать надобно, а тут – такой случай.
Все трое, озираясь, забрались в кабину – Вовка на заднее сиденье, Олеська – спереди. Лешка уселся за руль. И в самом деле – ключи торчали!
Сняв авто с ручника, юноша завел двигатель и, неспешно отъехав от автостанции, включил фары, выруливая на грунтовку. Вырулив, переключился на третью передачку, четвертая здесь, похоже, не канала – кочки, ямы какие‑то, лужи.
– Ну вот! – повернув голову, Алексей подмигнул девушке. – Едем!
Та только плечом повела.
Урча, работали дворники. Лешка врубил дальний свет – никаких машин, ни попутных, ни встречных, на дороге не было. Пройдя полем, грунтовка почти сразу же нырнула в лес, и со всех сторон потянулись деревья – сумрачные ели, высокие сосны, осины.
– Страшно вокруг, – смотря в окно, тихо произнесла Олеся. – Как в сказке.
– Да чего уж страшного! – расхохотался на заднем сиденье Вовка. – Здорово, вот что! Молодец, Леха, – а то бы стояли сейчас на дожде, мокли.
Бух! Машина ухнула в какую‑то яму… Лешка газанул… Слава богу, выбрались.
Вовка скривился, потер ушибленную голову, попросил:
– Э‑э, ты в следующий раз поосторожнее, ладно?
– Лучше плохо ехать, чем хорошо идти! – пошутил Алексей.
И все же, скорость снизил, все ж таки легковая машина – не трактор.
Они проехали еще минут двадцать пять, когда впереди, за деревьями показались огни.
– Ну, слава богу, приехали вроде, – Олеся облегченно перевела дух. – Касимовка. Леша, ты в саму деревню не езжай, ладно? Остановись где‑нибудь рядом.
– А дождь?
– Да уж теперь мы и по дождю дойдем, как‑никак – дома. Верно, Вовка?
– Угу.
Лешка остановился на повороте и заглушил мотор, пошутил:
– Такси прибыло.
– Удачи тебе! – выбравшись на улицу, пожелала Олеська.
А дождь шел и здесь, только чуть меньше, и в свете габаритных огней было видно, как по щекам девушки ползут длинные мокрые полосы – будто слезы.
– Спасибо тебе, Лешенька! – обойдя машину, Олеська подошла к распахнутой двери, наклонилась и крепко поцеловала юношу в губы.
– Здорово! – ахнул тот. – Всегда бы так и ездил. Вовка, с тобой целоваться не будем?
– Да ну вас всех.
– Ла‑а‑адно!
Девушка улыбнулась:
– Вот что, Леша. Ты мне свой номер скажи, ну, трубки. И мой запиши.
Молодые люди обменялись телефонами.
– Ну, наконец‑то сообразили! – язвительно прокомментировал Вовка. – Ну что, идем или так тут и будем стоять? Лешке‑то еще ехать вообще‑то!
– Да, да, идем.
Простившись, Олеська и Вовка быстро пошли в деревню. Лешка посигналил им дальним светом фар, завелся и, развернув машину, медленно поехал обратно. С обеих сторон дороги снова потянулся лес. А впереди, за поворотом, показался свет! Интересно, кто бы это мог быть?
Одна! Одна фара! Мотоцикл! Участковый! Вот, черт, и принесло же. Не сидится же людям дома в этакую непогодь.
Алексей специально не прибавлял скорость – как ехал, так и ехал. А мотоцикл вдруг застыл посреди дороги, замигал фарой – явно требовал остановиться.
Притворившись, что ничего такого не замечает, Лешка взял правее… еще правее… еще… Пока не угодил в кювет! А когда сообразил, где оказался – так уже поздно было!
Бумм! Плюх!
Хорошо, похоже, ничего не разбилось, не повредилось.
У двери нарисовался участковый в непромокаемом плаще, накинутом поверх милицейской формы с погонами старшего лейтенанта:
– Здравия желаю, Аграфена Федотовна! А я как раз к вам и еду… Ого!
Милиционер, наконец, разглядел Лешку. А куда ж тому деваться – и хотел бы выскочить, убежать, да правую дверь заклинило, вот ведь непруха какая!
– А вы кто такой, молодой человек? – участковый осветил Лешкино лицо фонариком. – О! Кажись, узнал! Вы что же это, то казенные трактора в болоте топите, то на чужих машинах посреди ночи разъезжаете? Ай‑ай‑ай, нехорошо!
– Да уж чего хорошего, – ничуть не смущаясь, согласился Лешка. – Бабуся попросила за ней к утру в город приехать, к электричке. Вот – еду. Вернее, ехал, а как теперь отсюда выберусь – даже и не знаю! И что теперь скажу Аграфене Федотовне?
– Так вы ей что, родственник?
– Племяш двоюродный.
Лешка чувствовал в себе некий кураж, которого никогда раньше не ощущал. И слова с языка сыпались, и целые фразы – как будто не он сейчас был виноват, а этот, неизвестно откуда взявшийся участковый.
– Ну, господин старший лейтенант? – выбираясь наружу, с напором спросил Лешка. – Кто ж мне теперь машину вытащит, вы, что ли?
– Ну… попробовать можно, – участковый явно смутился. – Да тут неглубоко, выедет… Ты погазуй, а я подтолкну!
Алексей так и поступил, как советовали – забрался обратно в кабину, погазовал. А старший лейтенант тем временем добросовестно подталкивал сзади.
– А ну, навались! А ну еще! И‑и‑и‑и… раз! И‑и‑и… Два! – высунувшись из двери, весело командовал Лешка.
И, видать, неплохо командовал, потому как на четвертый толчок и сам почувствовал, как машина нехотя, еле‑еле, а все ж таки выбирается на дорогу.
Выбравшись, вышел, пожал участковому руку.
– Ну спасибо, товарищ старший лейтенант!
– Не за что… Секундочку! На доверенность вашу взглянуть можно?

Остаток ночи Лешка провел в опорном пункте милиции. Провел с удобствами – попил с участковым чаю, после чего улегся на старый продавленный диван – спать, утра дожидаясь. Недаром ведь говорится – утро вечера мудренее. Спалось, на удивление, хорошо, лишь только откуда‑то сильно несло гнилью – соломой что ли? И откуда здесь, интересно, солома? А еще сырость какая‑то… И камни…
А уже под утро со скрипом распахнулась дверь, и чей‑то громкий голос издевательски проорал прямо в лицо:
– Подъем, господин старший тавуллярий! Извольте следовать на допрос.
И перед самыми глазами вспыхнул…

Глава 2
Осень 1448 г. Константинополь

О злая судьба! 
Увы, о жена, беда за бедой! 
Куда ж ты пойдешь? У кого ты 
Приюта попросишь? 
Еврипид «Медея»

…факел.
Факел!
Алексей поднялся на ноги – тяжело звякнули сковывающие руки цепи. Цепи! Вооруженные короткими мечами стражники! Тюрьма!
А на улице – теплая золотая осень. Южная осень Константинова града, столицы некогда великой, а ныне давно уже пришедшей в упадок, империи. Осень 1448 года от Рождества Христова.
А он – Лешка – не Смирнов Алексей, а некто по имени Алексий Пафлагон – старший тавуллярий сыскного разряда ведомства (секрета) эпарха. Не самый мелкий чиновник, добившийся, надо сказать, немалых успехов на поприще борьбы со всякой шушерой – налетчиками, ворами, шпионами. Сколько он здесь уже? Почти десять лет… Почти десять…
А утопленный в болоте трактор, совхоз, пьяницы, Касимовка – все это на самом деле было! В той, прошлой жизни, которой – судя по привидевшемуся только что сну – продолжал жить оставшийся там, в родной стороне, Лешка. Другой – и тот же самый. Ведь так случилось, что им – по сути, одному и тому же человеку – не было места вдвоем. Кто‑то один должен был остаться… или умереть, по крайней мере, именно так говорила бабка Федотиха, прежде чем возвратить Алексея Пафлагона обратно.
Алексей Пафлагон… Константинополь для него давно уже стал родным – друзья, любимая супруга, сын Сенька… нет, Сенька – это по‑русски, по‑здешнему же – Арсений, что значит – бодрый, крепкий, мужественный! Именно таким – тьфу‑тьфу‑тьфу – Сенька и был. В следующем году исполнится четыре года. Большой…
Шагая по узким коридорам тюрьмы, Алексей улыбнулся, вспомнив о сыне. И тут же улыбка, на миг озарившая лицо его, погасла – возникла мысль: а почему он здесь? Чьей злобной волею? Хрисанфий Злотос – непосредственный начальник, не скрывавший своей ненависти к подчиненному – вот первый, кто приходил на ум. Один раз Злотос уже Алексея подставил – четыре года назад, вынудив примкнуть к крестоносцам короля Владислава Ягеллона. Но из этой передряги Алексей Пафлагон вышел с честью, за что и получил награду от самого базилевса! Деньги, золотой венец, повышение по службе. Женился‑таки на давно любимой девушке, Ксанфии Калле! Родился сын, жизнь, казалось, налаживалась – приличное жалованье, друзья, тихие семейные радости… И вот, на тебе! Тюрьма! Нет, это Злотос интригует, определенно Злотос, больше просто некому.
– Стой!
Остановившись перед низкой дверью, обитой тускло блестевшими в дрожащем пламени факелов железными полосами, идущий впереди страж осторожно постучался. Двое других тюремщиков тем временем проворно обыскали узника – как будто он мог что‑то спрятать! Впрочем, Лешка воспринял сие довольно равнодушно – порядок есть порядок.
– Входи! – обернувшись, махнул рукой страж.
Наклонив голову, Алексей вошел в узкую, освещенную двумя светильниками, келью с длинным, обитым зеленым протертым бархатом, столом. В кресле, за столом, сидел лысоватый мужчина лет пятидесяти, показавшийся Лешке немного знакомым, с унылым морщинистым лицом, редкой бородкою и острым пронзительным взглядом. С покатых плеч мужчины ниспадала тяжелая – темно‑синего, с золотым шитьем, бархата – мантия, на крючковатых пальцах сверкали перстни с разноцветными драгоценными камнями. Рядом, за креслом, почтительно стоял курчавобородый коротышка – Диомид Ладос – начальник тюрьмы Пиги. Диомида Алексей знал, правда – шапочно, как‑то доводилось встречаться по служебной надобности. Теперь вот, снова встретились… Лучше бы в другом месте и при других обстоятельствах. Обстоятельства, кстати, нужно было выяснить – как раз удобный случай! Хотя нет, не удобный – этот вальяжный мужик в кресле тут явно лишний. Интересно, кто это?
– Старший тавуллярий секрета эпарха Алексий Пафлагон? – то ли спросил, то ли уточнил начальник тюрьмы, скорее всего – для сидящего гостя.
Лешка вопросу‑уточнению не удивился – таковы уж были здешние правила. По правилам и отвечал, вполне, между прочим, вежливо:
– Да, я Алексей Пафлагон, старший тавуллярий секрета эпарха.
Сказал и поклонился, звякнув цепями.
– Господин квестор желает сказать тебе пару слов, Алексей Пафлагон.
Квестор?! Главный юрист империи! Ну надо же! Так вот почему он казался знакомым – Алексей как‑то видел его мельком на каком‑то важном собрании в родном ведомстве.
Квестор! Но почему он здесь?! Что такое случилось?
Нехорошее предчувствие охватило узника, засосало под ложечкой, а в груди, под сердцем, разлился холод. Столь важные чиновники не станут таскаться по тюрьмам ради обычного дела!
Квестор обернулся к тюремщику:
– Оставь нас, Диомид.
Голос у него оказался красивый, звучный, наверное, квестор был хорошим оратором или специально брал уроки.
Начальник тюрьмы поклонился и бесшумно покинул келью, тщательно затворив за собой дверь.
Примерно с минуту важный гость пристально буравил Лешку тяжелым холодным взглядом, после чего, поморгав, пододвинул к себе лежащую на столе бумагу, исписанную заковыристым почерком. На красном шнурке висели остатки золотой печати – дело императорской важности.
– Алексей Пафлагон, старший тавуллярий секрета эпарха, обвиняется в подготовке заговора против наследника императора и государства христиан! – тихо прочел квестор и, быстро подняв глаза, спросил: – Надеюсь, тебе не нужно говорить о наказании?
– Не нужно…
Старший тавуллярий похолодел. Так вот, оказывается, в чем дело! Заговор! Его обвиняют в подготовке заговора против императорской власти! Наказание за это по всем законам – «Шестикнижью», прохирону, древней Эклоге – одно: немедленная смерть!
– Но…
– Ты хочешь спросить – на основании чего тебе предъявлено обвинение? – понятливо кивнул вельможа. – Поверь – такие основания есть.
– А…
– А суд уже был! Авторитетный, скорый и, поверь, справедливый. Тебя даже не стали допрашивать и подвергать пыткам – настолько вина твоя неоспорима. Приговор вынесен единогласно, и ты знаешь – какой.
– Смерть.
– Да, смерть. Кроме того, все твое имущество будет конфисковано, а семья – ослеплена и выслана.
Ослеплена! Да, эти сволочи вполне способны выколоть глаза Ксанфии и Арсению!
– Как видишь, высокий суд, несмотря на столь тяжкое обвинение, отнесся к тебе в высшей степени снисходительно.
– Да уж, спасибо за заботу! – издевательски хмыкнул Лешка.
Квестор то ли не заметил издевки, то ли не счел нужным ее замечать. Лишь пояснил, ухмыльнувшись:
– Ты будешь казнен на рассвете через отрубление головы. Это хорошая, легкая казнь.
– И быстрая.
– Да – и быстрая. Приговор исполнит Самсон. Здесь же, на тюремном дворе – ведь дело‑то тайное.
– Самсон хороший палач. Я даже рад.
Квестор скривил тонкие губы в улыбке:
– Вот видишь, мы все идем тебе навстречу!
– И даже не спрашиваете сообщников!
– А мы их всех знаем.
– Даже так?! – узник удивленно качнул головой. – А позвольте спросить – кто же мои доброхоты?
– Ты спрашиваешь лишнее!
Ну конечно – скажет он, как же! Нет, здесь не Злотос – пакость‑то высшего сорта, тут явно кем‑то из вельмож пахнет! И кому же он, Лешка, успел насолить? Интересно… Главное, и обвинение‑то какое‑то расплывчатое – заговор против императорской власти. А конкретнее?
– Могу я спросить еще, уважаемый господин квестор?
– Спроси, так и быть. Да на том и закончим! – Вельможе явно понравилось показное Лешкино почтение. Впрочем, ничего иного квестор и не ожидал – надо сказать, местное чиновничество очень уж любило лизать задницу любому начальству, в этом смысле мало чем отличаясь от чиновничества российского. Любили, любили… Встретить начальничка хлебом‑солью, угодливой улыбкой, поклонами, разносолами, а будет возможность – и банькой с девочками (или с мальчиками, это уж смотря по запросам). И ловить, ловить вельможные взгляды, ловить внимательно, ища в них любой намек на одобрение, и, замирая сердцем, испытывать в груди томление, сродни любовному – а вдруг да понравится начальству прием? Нет, не может не понравиться – ведь вон как все! Стоят, улыбаются, преданно высокого визитера глазами жрут – ах, поругай, поругай нас, сирых, так! Так! Уж если и заругается сановный гость, голосок свой чиновный повысит – так ведь есть за что ругать, уж как не быть‑то? А ежели утихомирится, главой кивнет милостиво – вот тут‑то и праздник на душе настанет, уж такой праздник, такой – одним взглядом начальства взлелеянный – что и, казалось бы, нету счастливее дня!
Вот так все себя вели – в Византии – тогда, в России – сейчас, да и вообще – в любой чиновной системе, в которой суть одна, простая, самому глупому идиоту в пониманьи доступная: я начальник – ты дурак, ты начальник – я дурак. Оба мы начальники – уважаемые люди!
И даже на смертном одре стремились начальнику угодить! Вот как сейчас Лешка.
Поклонился, сделал несколько шагов вперед… так, чуть заметных. Спросил тихонечко, с неким таким нарочитым ужасом:
– Что же, выходит, я на самого базилевса зло умыслил?!
– На будущего базилевса, наследника – морейского деспота Константина! – с благостной усмешкою пояснил визитер.
Ах, вот оно что! Лешка закусил губу – да‑да, вот это расследование он и вел… Так вот оно как вышло! Нет, тут не Злотос… Вернее – не только он.
Константин Палеолог Драгаш, морейский деспот, провозглашенный официальным наследником недавно преставившегося императора Иоанна. И еще пока не вступивший в должность. Ладно…
– Ну, за сим закончим.
Квестор поднял голову – видать, хотел позвать тюремщика.
Нет! Не должен он сейчас кричать, не должен! По‑тихому надо, по‑тихому – Алексей для себя уже все во время беседы решил, теперь действовать – он же все‑таки не ромей, и не российский чиновник – лизать начальству зад не приучен. А квестор‑то наверняка по‑другому думает! Ну‑ну…
Лешка с шумом пал на колени:
– Благослови на смерть, господине!
И тут же прыгнул к столу… Оп! Двинул сановника башкой в подбородок – на тебе! Придержал руками… Хотел еще добавить по башке цепью… Нет, вроде не нужно! Убил, что ли? Не должен бы.
Алексей приложил ухо к вельможной груди. Сердце бьется! Жив. Так! Снять с него мантию! Хорошая мантия, с капюшоном. Теперь быстренько спеленать… хоть вот этой скатертью, ага – и кляп из нее же. Хорошо – материя старая, да цепи на руках длинные – действовать не очень мешают.
Стараясь не шуметь, Лешка затащил спеленутого квестора под стол, потушил ближний светильник, и, накинув на плечи мантию, надел на голову капюшон. Вроде бы ничего, не должны заметить. Теперь только – быстро, быстро, другого такого случая не будет. Поутру казнят – и все тебе.
Придерживая – чтоб не звенели – спрятанные под мантией цепи, узник распахнул дверь и, выйдя в полутемный коридор, властно позвал:
– Диомид!
– Я здесь, господин квестор!
– Проводи меня, Диомиде.
– Слушаюсь, мой господин. – Начальник тюрьмы отобрал у подвернувшегося стражника факел и, подняв его повыше над головой, уверенно зашагал впереди. Время от времени оборачивался, предупреждал:
– Осторожно, здесь лестница – не споткнитесь! И здесь – ступеньки. А вот он – порог. Вам помочь, господине?
– Иди‑иди, сам справлюсь.
Диомида нужно было позвать, чтоб сопровождал, ведь кроме него вряд ли кто осмелится войти сейчас в келью. Значит – есть возможность выиграть время, а это важно, очень важно сейчас.
Скрипнув, отворилась дверь – пахнуло ночной свежестью, и с неба брызнули звезды. Квестор, наверное, в коляске приехал. Или верхом? Нет, вряд ли верхом. Но не пешком – точно. И слуги – охрана – наверняка имеются, не может так быть, чтоб без охраны. Ага, вот они!
Серебряная луна освещала узкий тюремный двор, в углу которого виднелся небольшой эшафот с плахой – видать, уже приготовили к завтрему. Алексей невольно поежился, проходя мимо. По левую сторону от эшафота виднелась закрытая двуколка, запряженная четверкою лошадей, и вооруженные короткими копьями воины в панцирях и синих плащах – охрана.
При виде Лешки и Диомида воины живо повскакали в седла, а обернувшийся с облучка возница почтительно поинтересовался:
– Домой, господине?
– Во дворец!!! – забравшись в повозку, громко прорычал Алексей, и повозка тут же покатила к тюремным воротам.
Начальник тюрьмы, прощаясь, побежал рядом, бежал до самых ворот, и потом, когда повозка квестора уже выехала на широкую улицу Пиги, еще долго кричал что‑то вослед – как видно, прощался.
Ну и черт с ним!
Откинувшись на мягком, обтянутом парчою, седалище, беглец перевел дух. Время было подумать – он ведь не зря велел ехать к императорскому дворцу – тюрьма‑то располагалась у Силиврийских ворот, в западной части города, а дворец – у Святой Софии, на востоке. Через весь город тащиться!
Впрочем, времени мало – сейчас начальник тюрьмы вернется в свой кабинет и…
Лешка высунулся из повозки, увидев, как впереди, в свете луны, показалась старая полуразрушенная стена Константина, по обеим сторонам которой располагались полуразрушенные особняки, заросшие превратившимися в настоящие леса садами – остатками былого величия империи. Нехорошее было местечко, и люд там обретался соответственный – разбойники, лиходеи, актеры, проститутки и прочие. Самое подходящее сейчас местечко!
– Эй, останови! – стараясь, чтоб голос звучал красиво и громко, распорядился беглец.
Повозка замедлила ход и остановилась недалеко от стены, у захламленного пустыря, за которым виднелись какие‑то развалины и густые заросли.
– Ждите!
Закутавшись в мантию, Алексей выбрался из кареты и, придерживая цепи, быстро засеменил к развалинам – якобы приспичило по естественной надобности.
– Господине! – закричал было начальник охраны. – Там место недоброе!
– Ждите!!! – обернувшись, снова выкрикнул Лешка.
И проворно скрылся в развалинах некогда великолепнейшего дворца. Снова перевел дух. Так… Куда теперь?
А вон – вдоль стены! Вряд ли охраннички туда сунутся, хотя – кто их знает?
Скинув мантию – уже не нужна, мешает только, – беглец как мог быстро побежал по узкой, тянувшейся меж кустами, тропинке. Места кругом были знакомые – два года назад под непосредственным Лешкиным руководством здесь брали банду страшного душегуба по прозвищу Пигмалион Красный Палец, несколько лет кряду терроризировавшего жителей квартала у церкви Апостолов. Вон она там, церковь – видно, как блестит в свете луны крест. Далековато, конечно, до нее – километра два, не меньше. Да и не нужно туда – слишком уж прямо путь. Лучше сейчас – за стену, уж там‑то в последнюю очередь станут искать – ворота‑то на ночь заперты, и ночная стража открывает их только по какому‑нибудь важному случаю – типа проезда господина квестора.
А кроме ворот – можно сверху стеночку миновать, по старому акведуку. Лешка хорошо знал – как, именно этим путем от него когда‑то чуть было не ушел Пигмалион Красный Палец.
Ну вот он, акведук! Черные – на фоне палевого звездного неба – арки. Хорошо, ноги не сковали! Оп!
Подтянувшись, беглец ловко взобрался на акведук и, оглянувшись по сторонам, проворно пополз за стену. Именно, что пополз – идти здесь, в темноте, себе дороже! Днем‑то сломаешь ноги или навернешься. Осторожнее надо, осторожнее… Так…
Миновав стену, Алексей мягко спрыгнул в темноту.
И чуть не наступил на голову спящему в кустах бродяжке!
– Ай! – закричав, тот бросился было бежать, да Лешка тут же придержал его за руку. – Вот что, парень, хочешь заработать?
– Кто ж не хочет? – Парнишка – в полутьме плохо было видать, но судя по всему – подросток, юноша – азартно потер руки.
– Доходный дом Степанидоса у Амастрид знаешь? Такой, с балюстрадой. Там еще таверна рядом – «Золотая рыбка».
– «Золотую рыбку» ведаю!
– Сейчас сможешь туда пробраться?
– Обижаете! – парнишка обиженно хмыкнул.
– На улицах ночная стража, – напомнил беглец.
– Так и я ведь не из деревни! Но это дорого стоить будет и…
– Десять дукатов!
– Чего?!!!
– Десять золотых венецианских монет – цехины они еще называются.
– Знаю я, как они называются, господин. А ты… вы меня не обманете?
– Вот! – Лешка сорвал с шеи подвеску с изображением кудрявой головы языческого бога Зевса – чудом сохранившийся амулет, с которым много чего было когда‑то связано. – Спросишь госпожу Ксанфию, покажешь амулет, скажешь – пусть тайно проберется в дом Георгия и там ждет меня. Не забудешь?
– Нет, – парень покачал головой и тут же напомнил про деньги.
– Получишь от нее десять… ладно, пятнадцать…
– Лучше двадцать!
– Эк ты алчен! Хорошо – двадцать цехинов. Скажешь, я велел. Меня зовут Алексей, понял?
– Все сделаю, господин!
– Ну иди тогда… Да, если что по твоей вине случится – не обессудь, сыщу и на дне моря!
Алексей с такой силой сжал руку подростка, что тот не выдержал, вскрикнул:
– Да ладно вам, сделаю, как указано! Только с деньгами не обманите.
– В этом можешь не сомневаться! – Зазвенели цепи, впрочем, парень этого не слышал – исчез в темноте.
Выполнит. Алексей не сомневался – выполнит, не такое уж сложное дело для ушлого константинопольского юнца, тем более – светает уже, скоро утро. Главное – успеть, успеть! Сейчас его, Алексея, уже, поди, ловят. Там, на той стороне. Пока побегают, пока сообразят – успеет, успеет парень, жаль, забыл спросить, как зовут, впрочем, это не важно.
Дом Георгия, Георгия Кардая, друга старинного, с которым много чего пережито. Хороший человек Георгий, к тому же – монах, да не простой, а в монастырской братии при церкви Хора человек не последний! Вельможный, можно сказать, монах – иерарх, это слово здесь вернее всего будет употребить. Дом его, когда‑то за долги конфискованный, Георгий, как в силу вошел, снова выкупил – мало ли, сгодится. Хотел гостиницу для паломников устроить, да вот пока не успел – все дела. Ну, устроит еще. А пока друзьям – рыжему коммерсанту пройдохе Владосу и ему, Алексею, в дом сей путь не заказан. Георгий так и сказал – пользуйтесь как своим. Да вот пока не пользовались – совестно было, чай, не бедняки какие‑нибудь, денег снимать хватало, да еще Ксанфия, супружница, давно уже пыталась дом своего покойного дядюшки отсудить, пока, правда, безрезультатно, но, кто знает, может, и сладится все?
Ладно, об этом потом, сейчас главное – из дерьма выбраться да семью спасти – спрятать где‑нибудь. Дом Георгия – он только на первое время сгодится, потом и до него доберутся, ежели как следует копать начнут. Доберутся – сомневаться в том не приходится, но – далеко не сразу. Дня три‑четыре, наверное, есть. Георгий – монах, и в гости к Алексею заходил нечасто, и мало кто из знакомых о нем знал. Так что пока – туда, в дом у Пятибашенных ворот. Вот черт! Что же в другую сторону‑то бежал? Где церковь Апостолов, а где – Пятибашенные ворота? Теперь через полгорода пробираться. Хотя нет худа без добра – кто ж его искать почти у самой тюрьмы – а она там рядом – будет? Эх, еще от цепей бы избавиться.
Беглец нагнулся, поискал подходящий камень, ударил – нет, не избавиться. И бить неудобно, и цепи – надежные, тюремный кузнец постарался на совесть. Что ж, нужна кузница, и такая, чтобы… В общем – определенного сорта кузница, по роду службы Алексей знал таких несколько, другое дело, что во многих и его в лицо знали. А из тех, где не знали, что поблизости? Да есть парочка, как раз за церковью Апостолов, почти у самой стены.
Старший тавуллярий прикрыл глаза, вспоминая. Ну да, там. Там и лошадок ворованных перековывают, и оружие могут выковать, и много чего еще. Слово только тайное знать нужно – Лешка знал.
Осмотрелся, выждал немного – вроде тихо – и быстро пошел вдоль стены ближе к церкви. Светало уже, и сквозь остатки сизых ночных облаков голубело небо. А на востоке, за стеной – алела заря, и первые лучи солнца золотили нижние края пурпурно‑палевых облаков.
Город просыпался. Нахваливая свой нехитрый товар, кричали торговцы, перекрикивались на башнях воины утренней стражи, в церквях вдарили в колокола. Утро.
Беглец запоздало пожалел, что выбросил мантию – пригодилась бы теперь, скрыть цепи, а так – куда же их теперь спрячешь? Издалека видны этакие вериги. Вериги… А что, если… Алексей тут же так и сделал – как придумал: разорвал тунику, сняв, выбросил к черту сапоги, вывалялся в грязи, взъерошил волосы. Да, выбравшись на узкую улочку, пошел себе, ничуть не таясь к церковной площади. Гремел цепями, гнусавил:
– Подайте‑е‑е‑е Христа ради‑и‑и‑и богоугодному страннику!
Люди косились, некоторые даже подавали медяхи, да так, что ближе к церкви скопилось на лепешку и жареную рыбку. Позавтракал, поглазел искоса на постепенно собиравшуюся на площади перед храмом толпу, выискивая знакомых, и, не найдя таковых, направился к стене Константина. Знал, там, на одной из прилегающих улочек, располагалась кузница некоего Демьяна Калитоса, более известного в определенных кругах под именем Демьяна Свинячье Рыло. Никого по пути не спрашивал – дорогу ведал.
Кузница оказалась там, где и была – почти у самой стены, серо‑кирпичной, старой, местами разваленной – слышно было, как стучал молот. Алексей огляделся, но в кузницу не заходил, устроился неподалеку, в кусточках, у захламленного ручья. Ждал.
Ожидание его длилось недолго: не прошло и пяти минут, как из мастерской выбежал молодой подмастерье в кожаном фартуке, с объемистыми ведрами в руках, и, насвистывая, спустился к ручью. Выбрав место поглубже, наклонился, черпанул водицы…
– Хозяина покличь! – неслышной тенью возник за его спиной беглец.
– Ась?! – Парень обернулся – косая сажень в плечах, не слабый хлопчик, и в глазах – никакого страха, еще бы.
Со скрытой насмешкой оглядел незнакомца:
– А что тебе за хозяин нужен?
Лешка прищурился:
– Демьян. Кто же еще‑то? Иль ты, вьюнош младой, еще какому‑нибудь хозяину служишь?
Вот этих слов парень испугался! Вздрогнул даже, оглянулся по сторонам, сплюнул:
– Типун тебе на язык! Нету у меня никого другого, окромя господина Демьяна Калитоса.
– Тогда зови, да побыстрее!
– А, – опустив ведро, парень махнул рукой. – А ты кто будешь?
– Кто надо! – жестко отрезал беглец. – Экий ты любопытный, как я погляжу. Таким любопытным одно место – на погосте.
– Иди ты! – подмастерье испуганно заморгал. – Я к тому, что вдруг Демьян спросит – кто звал, да зачем?
– А ты поклон ему передай. От Елизара.
– Передам, ладно.
Схватив ведра, парень быстро зашагал к мастерской, в воротах которой немного погодя возник и сам хозяин, Демьян Свинячье Рыло, и в самом деле, чем‑то напоминавший раздобревшего кабана. Осмотрелся, засунув большие пальцы рук за пояс, крякнул и неспешно зашагал к ручью.
Алексей выступил из‑за кустов:
– Здорово, Демьян.
– Здорово, коли не шутишь. – Кузнец внимательно оглядывал путника. – От Елизара, говоришь, поклон?
– От него, – невозмутимо кивнул беглец. – Есть у него к тебе одно дело.
– Так он что, на свободе? – удивленно‑недоверчиво переспросил Демьян.
– Нет, но, думаю, скоро будет.
Кузнец хмыкнул:
– Будет он. Каменоломни‑то глубоки! Так что за дело‑то?
– Не знаю, – Лешка пожал плечами. – Выйдет – скажет.
– Ага, выйдет…
– Я же вышел! Слышь, Демьяне, мне бы лишние украшенья снять, – Алексей красноречиво позвенел цепью.
– Украшения, говоришь? – насмешливо прищурился кузнец. – Так, верно, ведаешь – я в долг не работаю.
– Так я не в долг, – прищурился Лешка. – Бери сейчас крест, вон, на шее висит – серебряный, а завтра я его у тебя выкуплю… дуката за два.
– За три, – быстро поправил Демьян и, не дожидаясь ответа, махнул рукой. – Идем. Только быстро.
– А подмастерья? – заосторожничал беглец.
Кузнец лишь усмехнулся:
– Не боись! Мои парни не из болтливых.
Не прошло и десяти минут, как освобожденный от оков Лешка уже шагал вдоль стены Константина, направляясь на западную окраину города – к Пятибашенным воротам. Далеко впереди, в утренней туманно‑золотистой дымке вздымалась в голубое, с небольшими белыми облачками, небо величественная колокольня церкви Иоанна Студита. За церковью синело море.
Миновав широкую улицу Пиги без задержки – хоть и очень хотелось остановиться у собравшейся около старого портика толпы, послушать, о чем судачат? – Алексей повернул направо и, пройдя проулками, оказался на тихой и неприметной улочке, поросшей тополями, липами и сиренью. За кустами белели стена и ворота дома Георгия – уютного двухэтажного особнячка, некогда знавшего и лучшие времена.
Подойдя к воротам, Лешка постучал условным стуком – подзывал слугу‑сторожа. Внутри, во дворе, скрипнул засов, створка ворот отворилась…
– Ксанфия!
О, слава тебе, Господи, она уже здесь!
О блеск золотых волос, о небесная синь глаз, о…
Не в силах сдерживаться, Алексей крепко обнял жену, целуя в губы:
– Ксанфия, цветок мой!
– Я отослала слугу к отцу Григорию. Кое‑что разузнать.
– А…
– Соврала, будто в нашем жилище ремонт. Дескать, поживем некоторое время тут.
– Умная ты у меня. А Сенька где?
– Спит. Утомился – мы ведь сюда на рыбачьей лодке. Да – вот твой амулет.
Алексей надел на шею «Кудрявого Зевса», поинтересовался:
– Кстати. Ты расплатилась с тем выжигой, что приходил от меня? Дала ему двадцать монет?
– Он сказал – тридцать. Столько и отсчитала.
– Вот гад!
– Симпатичный юноша. Что же касается денег – в серьезных делах не принято экономить, муж мой.
– Ты права, как всегда, права, – беглец наконец‑то улыбнулся. – О Ксанфия! Какая еще жена понимает супруга с полуслова? С желания? С мысли? Поистине сам Господь вознаградил меня тобою!
– Ну уж, – Ксанфия хмыкнула, по блеску в глазах было видно, что слова мужа ей очень приятны.
– Я должен с тобой посоветоваться по одному очень важному делу, – входя в дом, тихо произнес Алексей. – Очень, очень важному. Возможно, тебе и сыну придется уехать. Возможно – надолго.
– Все настолько серьезно?
– Более чем!
– Тогда ничего не говори сейчас – ты, верно, голоден? Соверши омовение, подкрепись, остынь – а уж потом будем думать.
– О жена моя, похоже, ты лучше меня знаешь, что делать?! Кстати, я уже по пути подкрепился, а вот от омовения не откажусь, как и от стаканчика‑другого вина.
Ксанфия улыбнулась:
– Я как раз нагрела воды – в бочку уж сам выльешь. Что же касается вина – подожди, принесу.
– Неси уж сразу к бочке!
Ах, каким наслаждением было сейчас выкупаться, смыть с тела липкий тюремный пот и дорожную грязь! И пусть вода оказалось прохладной – успела уже остыть – разве в этом дело?
– Пей, муж мой! – Войдя, Ксанфия принесла бокал на золоченом подносе. Бокал красного родосского – о неземное блаженство!
Лешка улыбнулся:
– А сама что не выпьешь?
– Ты забыл – сегодня пятница, постный день. Я ведь дала обет соблюдать все посты. Помнишь, в день нашей свадьбы?
– Да помню, помню, – расплескивая воду, замахал рукой Алексей. – Но сейчас исключительный случай. Думаю, отец Георгий разрешил бы тебе выпить… и не только выпить, но и нарушить пост как‑нибудь… гм‑гм… по‑иному.
Лешка, прищурясь, посмотрел на жену – на синие, как море, глаза, на густое золото волос, стиснутое узеньким серебряным ободком, на плавные – такие соблазнительные – изгибы тела, коих не в силах была скрыть даже плотная одежда из тяжелого, затканного серебром бархата и парчи.
– А ну, подойди‑ка…
Обняв жену мокрыми руками, Алексей погладил ее по волосам и, обняв за шею, принялся с жаром целовать в губы. Ксанфия лишь томно вздохнула…
Лешка поспешно выпрыгнул из бочки, торопливо расстегивая фибулы. Полетела на лавку мантия. Тяжело упала на пол красная бархатная стола, осталась лишь тонкая полотняная рубашка – длинная, небесно‑голубая, до самых пят – ее Ксанфия сбросила сама, обнажая трепетно‑молодое тело. О, она еще была хоть куда – в свои двадцать шесть выглядела точно так же, как и восемь лет назад, в первый день их знакомства. Лебединая шея, тонкая талия, стройные бедра, волнующая ямочка пупка, налитая упругая грудь… которую Лешка принялся уже целовать, тискать… И тут же, на широкой лавке, обнаженные молодые тела слились в едином порыве страсти… А потом – еще раз, и еще…
Пока Ксанфия не услышала, что кто‑то давно уже молотит в ворота.
– Пойду, открою. Наверное, Антип – сторож.
Женщина быстро набросила на себя одежду и, выбежав в прихожую, выглянула в дверь:
– Антип, ты?
– Я, госпожа. Не один, с отцом Георгием.
– Георгию пока ничего не говори! – подбежав сзади, быстро предупредил Алексей. – Не нужно зря подставлять друга.
– Да о чем не говорить‑то?
– Узнаешь… А! Рад тебя видеть, дорогой гостюшка! Точнее даже сказать – хозяин. Ничего, что мы воспользовались твоим жилищем? Мы ненадолго, пока ремонт.
– Антип рассказал мне. – Георгий – все тот же, светлоглазый, русоголовый парень, только ныне – с небольшой бородкой и несколько усталым посмурневшим лицом – улыбнулся и крепко обнял приятеля. – Давненько же мы с тобою не виделись! Как мой крестник?
– Спит. Сейчас разбудим!
– Нет, нет, пусть спит, после с ним почеломкаемся. Хотя… – Георгий внезапно запнулся. – Может, уже и долго не свидимся.
Лешка вскинул глаза:
– Долго? А что такое случилось?
– Да уж случилось, брат. О том и зашел сказать. Через три дня еду с посольством на Русь!
– На Русь?! – удивленно переспросила Ксанфия.
– Ну да. В Русские земли, ко двору господина Василия Слепца – Владимирского и Московского князя.
– Вот оно что‑о‑о, – негромко протянул Алексей. – Вот как оно вышло‑то! Оно и на руку! На…

Глава 3
Осень 1448 г. Константинополь
Философ из школы Гемиста‑Плифона

О да! Темно на небе… Но на этом 
Не кончилось! Не думайте… 
Еврипид «Медея»

…руку!
– Вот что, друже Георгий! Ты б моих с собой не прихватил? Я ведь тоже скоро уеду – далеко и надолго, а врагов хватает, сам понимаешь – государева служба!

Отправив жену и сына вместе с Георгием, Алексей сразу почувствовал себя гораздо свободнее – теперь‑то он отвечал сам за себя, что называется – тылы были прикрыты. Вряд ли кто дознается, куда делись Ксанфия и Арсений, а ежели и дознается, так поди, догони!
Теперь можно было подумать и о себе, вернее – о своем деле. Но для начала найти жилище побезопаснее – тот, кто преследовал Алексея, наверняка скоро дознается о его возможных убежищах. Значит, нужно искать такие, о которых никто бы не догадался – уж злачных мест в городе хватало. Рассудив как следует, опальный тавуллярий остановил свой выбор на грязных запутанных улочках, вьющихся на северной окраине у развалин некогда блестящего дворца императора Константина Багрянородного, сразу за церковью Хора. Райончик был тот еще – проститутки, воры, насильники плюс ко всему – всякая портовая шваль из Влахернской гавани. Народу хватало – и на чужака там вряд ли кто обратил бы внимание… ежели б этот чужак выглядел соответственно и соответственно же держался. Рядом находилась городская стена и ворота – Калигарийские и Адрианопольские – неплохое подспорье на случай поспешного бегства. Ну и гавань – само собой. Гавань… Именно там, во Влахернской гавани Лешка когда‑то познакомился с Ксанфией.
Вот с гавани‑то он и начал. Рано утром заявился в Венецианский квартал, нанял за пару аспр челнок и, высадившись в гавани, насвистывая, зашагал следом за толпой паломников и матросов с какого‑то недавно прибывшего корабля.
Естественно, никто из местных – кормившихся с приезжих – жителей не оставил без внимания идущих.
– Девочки! Девочки! – озираясь, предлагал какой‑то подозрительного вила молодец в лихо заломленной на затылок шапке. – Очень хорошие девочки, отведу – не пожалеете! Бери, господин! – Молодец схватил проходившего мимо беглеца за руку. – Клянусь святым Николаем – не пожалеешь!
– Не надобно, – старший тавуллярий брезгливо вырвал руку.
– Есть и мальчики, господин, – оглянувшись, зашептал молодец. – Красивые мальчики. Некоторые – даже евнухи…
– Евнухи – есть неестественное для природы состояние! – подняв вверх большой палец, наставительно произнес Алексей.
– А‑а‑а, да ты, я вижу, философ! – настырный зазывала разочарованно свистнул.
– Да, философ, – тут же подтвердил Алексей, подумав про себя – а почему бы ему и не быть философом? Их тут много встречалось – странников, паломников и прочих. – Я Алексей, философ из Мистры!
– Так бы сразу и сказал!
Потеряв к беглецу всякий интерес, молодец бросился к проходившим матросам:
– Девочки! Девочки! Есть и мальчики… если хорошо поискать.
Ни девочки, ни – уж тем более – мальчики Алексея не интересовали. Интересовало другое – жилье. С видом завзятого путешественника, проплывшего на морском корабле уж по крайней мере неделю, а то и месяц, старший тавуллярий остановился рядом с довольно‑таки приличного вида людьми и с усталым вздохом сбросил с плеч тяжелый мешок. Ежели б сейчас его увидал кто‑то из старых знакомых или друзей – Иоанн, Панкратий или даже сам бывший начальник Филимон Гротас – вряд ли б они опознали в этом всклокоченном парне с пегой бородой и безумным взором своего бывшего коллегу. Да и одет тот был соответственно: длинная – почти до самых пят – туника, пропыленные провинциальные башмаки с подвязками, старый потертый плащ. Все это молодой человек только что приобрел в венецианском квартале за очень смешные деньги. Впрочем, в лучшие времена этакое тряпье Лешка бы и даром не взял.
– Господин желает снять комнату? – К остановившемуся лжепутешественнику тут же подбежал какой‑то подросток. Небольшого роста, худенький, с приятным добрым лицом, одетый в короткую желтую тунику – видно, что новую – и темно‑голубой плащ. Приличный, надо сказать, вид.
– Так я насчет жилья, господин. В доходном доме Никифора Ладикоса – здесь, недалеко – имеются хорошие комнаты.
Нет, уж слишком прилично одет этот парень! И доходный дом, который он сейчас рекламирует, тоже может оказаться вполне приличным – а это сейчас ни к чему.
Алексей прищурил глаза:
– Сколько?
– Десять аспр в день!
– Не пойдет – дорого.
– Ну, если поговорить с хозяином, может, он согласится и на восемь.
– Нет, мне бы что‑нибудь подешевле.
– Подешевле одни притоны, господин!
Завидев идущих паломников, парнишка, бросив бесперспективного клиента, тут же побежал к ним.
Честно говоря, восемь маленьких серебряных монет – аспр – за приличную комнату было не так уж и дорого, учитывая что средний заработок какого‑нибудь грузчика или землекопа составлял в день четырнадцать‑пятнадцать аспр. Однако беглеца не устраивала приличная комната – нужно было закопаться поглубже.
Искоса Лешка обозрел толпу местных – что, неужели больше никто ничего не предложит?
Ага! Вот какая‑то старушенция в небрежно накинутом на плечи рваном шерстяном платке – явно идет к нему. Подошла, повела крючковатым носом да, хмыкнув, прошамкала:
– Издалека к нам?
– Из Мистры, – тут же улыбнулся беглец. Потом приосанился и добавил, громко, чтоб все слышали: – Я – странствующий философ из школы Гемиста‑Плифона, может, слыхала?
– Глиста Плафона? Не, не слыхала. Слыхала другое – ты вроде как ищешь недорогое жилье?
– Да. Место, где можно бросить кости.
– Найдется такое местечко… за три аспры в день.
– За три аспры?! – ахнул Лешка. – Откуда у нищего философа такие деньги?
– Хорошо, – поглядев по сторонам, бабка не стала настаивать. – Сговоримся и за две. Вижу – человек ты неплохой, опять же – философ. Иди за мной, господин.
– Что ж, – посчитав, что ничего больше он сейчас здесь не выстоит, Алексей с готовностью поднял с земли котомку. – Веди же меня, славная женщина!

«Славная женщина» – звали ее, как оказалось, Виринея Паскудница (в юности старуха немало вредила ближним) – около часа водила новоявленного «философа» по узкими и кривым улочкам, и уж потом, вдоволь помесив грязь, свернула к развалинам дворца. Лешка даже удивился – неужели эта наглая старуха хочет сдать ему какой‑нибудь гнусный сырой позвал – даже для конспирации это было бы слишком, старший тавуллярий вовсе не собирался, рискуя собственным здоровьем, забиться в землю, словно дождевой червь.
– Не, не здесь! – Виринея словно вдруг подслушала лешкины мысли.
Алексей перевел дух – и слава богу!
– Здесь уж все занято. Ничего, есть и получше местечки.
– Получше – это в каком смысле? – Беглец уже пожалел, что связался с бабкой. – Такие же развалины?
– Увидишь, милай, увидишь.
Надо сказать, несмотря на свой возраст и явно выказываемую немощь, Виринея Паскудница шагала довольно быстро, причем ничуть не сбивала дыхание, марафонка хренова. Уж на что Алексей был привычен к такого рода ходьбе – так и он еле поспевал за своей проводницей.
Пройдя сквозь развалины и кусты, путники оказались в самых настоящих зарослях, за которыми виднелись крыши домов, крытые серовато‑коричневой, потрескавшейся от времени черепицей. Судя по внешнему виду, эти узкие, трехэтажные, боязливо подпиравшие друг друга домишки помнили еще императора Константина Великого или даже первых поселенцев греческой колонии Византий.
– Ну, вот и пришли, – остановившись около покосившегося забора, окружавшего двор одного из домов, старуха гостеприимно распахнула калитку. – Заходи, господин жилец! Да! Оплату попрошу вперед.
– Так ты что – хозяйка, что ли? – удивился Лешка.
– Хозяйка, – Виринея важно ухмыльнулась. – Она самая и есть. Иначе б с чего я в гавани жильцов искала? Третьего дня у меня жильца одного убили – так, в пьяной драке пристукнули – а ведь такой хороший был человек, солидный и всегда платил вовремя. Вот комната после него и освободилась.
Алексей передернул плечами, однако особой брезгливости не выказал – мало ли кого там где убили?
Развязав пояс, вытащил завернутые в грязную тряпицу деньги, отсчитал, послюнявив пальцы:
– На вот тебе за три дня. Да, поесть бы не мешало!
– Сготовлю, – спрятав монеты, радостно закивала бабка. – Вот прямо сейчас рыбки пожарю. Вниз обедать спустишься, иль подать в комнату?
– В комнату давай. И вина хорошо бы.
– Сделаю. Ну, дорогой жилец, пошли, покажу твое жилище!
Обойдя очаг, сложенный из круглых камней прямо посередине небольшой залы, Алексей заметил сразу за ним несколько столов и скамеек, пока пустующих ввиду раннего времени. Сразу за столами виднелась грязная деревянная лестница – узкая, винтовая, с высокими ступеньками из местами прогнивших и требующих немедленной замены досок. Когда содержательница доходного дома, запалив сальную свечку, ступила на сие ветхое сооружение, тут же послышался противный скрип. Лестница зашаталась, задвигалась, словно бы собиралась тотчас же развалиться.
– На каком этаже хоть? – опасливо осведомился беглец.
– На втором, мой господин, на втором. На самом верхнем! А там и хорошо – от солнышка‑то куда теплее!
Второй – так, на римский манер – именовался, говоря по‑русски – третий этаж. Первый – обычно нежилой, этажом нигде не считался. И правильно, наверное.
– Ну – вот! – протиснувшись по темному коридору, Виринея Паскудница распахнула крайнюю дверь. – Вот твое жилище – живи!
Новый жилец на миг задержался у двери:
– Это что же, тут никаких запоров нет?
– Снутри‑то есть – вон, засовчик.
– А снаружи?
– Так ты ж, сам говоришь – философ. Что у тебя красть‑то? Разве только мысли.
Лешка только крякнул – вот так ехидная бабка!
– Ладно, иди, рыбу жарь.
– Уж пожарю, не сомневайся.
– Вина принести не забудь. Надеюсь, это входит в стоимость жилья?
– Входит, входит, – уходя, успокоила постояльца старуха.
К удивлению беглеца, предоставленная ему комната оказалась вовсе не такой плохой, как ему представлялось, судя по состоянию дома. Узкая, с низеньким – дотянуться рукой – потолком, но вполне даже уютная – с большой деревянной кроватью, столиком и покосившимся табуретом. Для одного – в самый раз. Окно небольшое, но в случае чего пролезть можно. Так… Куда выходит?
Сняв забранную слюдою решетку, Алексей распахнул ставни. Окошко выходило во двор, а совсем рядом рос ветвистый платан, а в углу, у самого забора, виднелась копна соломы – что было вовсе неплохо на случай непредвиденного бегства. За платаном виднелись еще несколько подобных доходных домов, а за ними – мощная городская стена и море. Неплохой вид, черт побери!
Налетевший с моря ветерок разогнал облака, и радостное солнце укололо своими сверкающими лучами глаза постояльца. Лешка прищурился и, вставив слюдяную решетку в пазы, растянулся на ложе. Кровать натужно заскрипела, но выдержала – видать, и не такое еще выдерживала, судя по скабрезным рисункам на стене в изголовье. Рисунки, выцарапанные, такое впечатление, гвоздем – и явно не без некоторой доли определенного художественного таланта – изображали различного рода бытовые сценки, большей частью сексуального характера. А около бесстыдно расставившей ноги пышногрудой девицы было написано – «Мелезия – похотливая шлюха». Кто бы сомневался, судя по позе. А вот еще надпись – «бабка Паскудница – сволочь». Ну, это понятно. Здесь же, рядом – «Епифан – содомит» и «плотники – пьяницы и дебоширы», а еще ниже, уже почти что на уровне набитого соломой матраса, нарисован смешной такой человечек с длинными большими ушами – и подписано – Созонтий. И еще – «опасайтесь». Что еще за Созонтий такой длинноухий? И почему его нужно опасаться?
Снаружи, за дверью, послышался скрип, а затем – шаги. И стук.
– Кто там? – Лешка на всякий случай приготовил кинжал – в таких домишках с неосторожными постояльцами случается всякое.
– То я, Виринея. Рыбу принесла и вино.
Вскочив с кровати, Алексей с готовностью отворил дверь.
Поставив на столик вкусно пахнувший поднос с разложенными на пресной лепешке мелкими жареными рыбешками и большой глиняной кружкой, старуха пожелала жильцу приятной трапезы и удалилась.
Тут только почувствовав, что проголодался, Алексей набросился на еду с большим аппетитом, несмотря на то, что рыба оказалась костлявой, лепешка – черствой, а вино – кислым, как уксус. Если б старший тавуллярий страдал изжогой, то она, несомненно, появилась бы от такой пищи, ну, а так обошлось отрыжкой.
Повалявшись немного на ложе, новый жилец спустился вниз и, посетив расположенные, как обычно, под лестницей удобства, зашел в «рецепшн», поболтать с бабкой. Пусть та и сволочь, как безапелляционно утверждала надпись, однако нужно было хотя бы что‑нибудь выяснить о соседях.
– А, соседи? – Виринея Паскудница охотно поддержала тему. – Хорошие люди. Все вот, как ты – на заработки приехали.
– Да я не на заработки, а для ученых диспутов! – оскорблено поправил Лешка. – Ну, может, прочту где‑нибудь пару‑тройку лекций о сути вещей – заработаю. Уж голодать, всяко, не буду!
– Ну, дай‑то Бог, дай‑то Бог, – закивала бабка. – Надолго ты к нам, Алексий?
– Как дела пойдут, – уклончиво отозвался беглец. – Так что у нас с соседями?
– А! Так я и говорю – хорошие люди. Под тобой, на первом этаже – артельщики, плотники с Лемноса, это остров такой…
– Да знаю.
– Ну вот. Их там много – дюжина – так все вместе, на первом этаже, и живут. Народ солидный, спокойный.
Ага, спокойные – подумал Лешка, вспоминая прикроватную надпись – «плотники – пьяницы и дебоширы». И тут же спросил:
– А на втором, рядом со мной – кто?
– Напротив тебя живет один юноша, Епифан – вежливый такой, обходительный, хочет поступить на службу в таможню – каждый день в порт ходит, возвращается довольный, видать, дела хорошо идут!
Угу, довольный, а как же! Судя опять же по надписи…
– Ну и в начале коридора – паломница, девица Мелезия, комнатку занимает – скромница, каких мало. Все на богомолье по церквям ходит.
– Так‑так… скромница, значит…
– Скромница. А напротив нее один богомолец живет, строгих правил – Созонтий.
Созонтий! Интересно его изобразил бывший постоялец. Кстати, что с этим постояльцем случилось? Убили, кажется?
– Да, случайно в драке пырнули ножиком, – неохотно подтвердила Виринея. – Был человек – и нет человека. О‑хо‑хо, грехи наши тяжкие.
Старуха набожно перекрестилась на висевшую в углу икону, засиженную мухами до такого состояния, что при всем желании было не разобрать, кто именно на ней изображен – то ли Николай Угодник, то ли Матерь Божия.
– Значит, говоришь, хорошие тут жильцы, спокойные?
– Хорошие, хорошие, господин мой! Спокойней некуда. Ну бывает, конечно, побуянят малость, ну ножичками помашут… Жизнь такая – всяко случается!
– Это не они, часом… моего предшественника – того, ножичком?
– Не, это и не у нас вовсе случилось. В развалинах. Ты, мой господин, мимо них ночью‑то не ходи… да и днем – неспокойно.
Ага, неспокойно. А то Алексей в развалинах по ночам гулять собрался – лунатик он, что ли?
А вообще, «хорошие» соседушки попались… опять же – судя по надписям. Целый паноптикум! Один – содомит, другая – шлюха, третьи – дебоширы и пьяницы. Впрочем, какой дом – такие и постояльцы, нечего тут и желать лучшего. Главное – вряд ли его хоть кто‑нибудь здесь искать будет. Существовала, правда, вероятность напороться на знакомых, но очень небольшая – почти все Лешкины друзья и коллеги жили в противоположном конце города – за площадью Тавра, ближе к Феодосийской гавани. Так что неплохо покуда все складывалось, очень даже неплохо. Теперь можно было спокойненько осмотреться да поразмышлять обо всем случившемся.
А размышлять было над чем! Лешка начал издалека, с того самого момента, когда почувствовал, как непосредственный его начальник – Хрисанф Злотос – начал уж слишком сильно вредничать. Когда это началось? Да месяца два назад. Да – два месяца, или даже чуть больше – как раз в самом конце лета. И до этого конечно же бывали всякие придирки – Злотос Алексея терпеть не мог, однако не мог и выгнать со службы – Лешка пользовался большим уважением коллег и поддержкой прежнего начальника – Филимона Гротаса, давно ушедшего на повышение в центральный аппарат ведомства. Так что пакостить по‑крупному Хрисанф опасался, все больше гадил по мелочи: то не впишет старшего тавуллярия в месячный отчет на премию, то занизит показатели, то поручит какое‑нибудь нарочито мелкое, не по статусу мелкое, типа разбитых горшков в доме на улице Медников, что близ площади Тавра. Неизвестные хулиганы, видите ли, разбили там у старушонки‑владелицы, выставленные на подоконнике горшочки с цветами – герань к чертям собачьим разнесли и две настурции, вот ироды‑то! Мелкое вроде бы дело – постыдно для Лешки мелкое! – а попробуй‑ка, отыщи лиходеев – улица Медников бойкая, считай, каждый день по ней сотни три народу проходит: утром – в гавань, вечером – с гавани. Нескоро виноватых отыщешь – вот и повод для постоянных выговоров и упреков начальства! Да, честно говоря, старшему тавуллярию жалко было на подобные, с позволения сказать, дела время свое тратить. В то время как крупные уличные банды совсем уже обнаглели и грабили путников прямо у самой площади! Да еще главное было дело – о возможном заговоре против имперской власти, заговоре явно в пользу турок, ими же и финансируемом. И нити, как удалось установить Алексею, тянулись высоко‑высоко во дворец… Тянулись‑тянулись – и дотянулись – сам Лешка в этом же заговоре и был обвинен! Вот именно! Они – старший тавуллярий пока еще не знал конкретно, кто именно – все всяких сомнений, долго и тщательно готовились, не торопились. Первые сведения о готовящемся заговоре поступили еще в мае, от старика Моген Даша, владельца корчмы на улице Пиги, скупщика краденого и по совместительству – давнего агента сыскного секрета, да не секрета в целом, а лично протокуратора господина Маврикия, чье место сейчас как раз и занял Филимон Гротас, а сам Маврикий подался еще выше. В общем, Моген Даш информировал, что в его таверне собираются периодически весьма странные люди – явно не из простых, сидят, еду не заказывают, пьют мало и словно бы поджидают кого‑то. Средь них – некто Алос Навкратос, миллионер, владелец транспортной конторы, еще лет пять тому назад заподозренный в связях с турками, но тогда в отношении его не было никаких доказательств… как, впрочем, и сейчас.
Получив задание разобраться с этой теплой компанией от самого Маврикия, Алексей быстро установил личности всех собиравшихся в таверне людей, действительно, оказавшихся вовсе не простыми. Кроме Навкратоса, еще трое – вельможи, богачи, судовладельцы – одного с Навкратосом поля ягоды, даже еще покруче – во дворец вхожие! – поди к таким, подступись!
О ходе расследования – а вел его Лешка один, никого, по просьбе Маврикия, не привлекая – и было доложено на самый верх, как то и требовалось. Через Филимона Гротаса Маврикий четко приказал, чтоб без его ведома Алексей по этому делу ничего не предпринимал – может, и нет никакого заговора, может, почтенные вельможи‑негоцианты в таверне какие‑нибудь свои дела решают?
Хотя, конечно, заговор определенно был – старая лиса Моген Даш обычно о пустышках не информировал. Все расследование, по сути, прекратилось где‑то к июлю‑августу, точнее сказать – приостановилось по приказу начальства. И вот только сейчас, осенью, кто‑то из этой троицы нанес упреждающий удар! Долго же выжидал, однако.
Вычислить, этого человека нужно было вычислить, и вычислить, как можно быстрее – вполне возможно, для поиска беглеца он привлечет и свои – пока еще неведомые – силы. Хотя, с другой стороны, может, ему просто выгоднее будет Лешку убить? Почему бы нет? Тихонько так вычислить, да послать человечка – не говоря худого слова, всадить под ребро нож. Очень простой и экономящий время, силы и нервы выход. Дескать, сбежал обвиняемый из‑под стражи – значит, признал свою вину. А затем – сгинул, пропал, растворился.
Да! Вот именно! Ведь с ним, старшим тавуллярием Алексеем Пафлагоном, именно так и хотели поступить – казнить как можно быстрее, по сути, без суда и следствия. Значит, кроме официальных поисков, следовало опасаться убийц. Интересно, установили ли они уже в качестве лешкиного пристанища дом Григория? Ежели еще нет, так в скором времени установят, хорошо хоть успел Алексей семью подальше отправить – теперь‑то уж его потруднее будет ловить, крючка‑то нету!
И есть возможность нанести первый удар самому! А для того нужно возобновить расследование – вычислить, установить того самого вельможного заговорщика! Пока только это, а дальше видно будет.
За подобными мыслями беглец провел всю вторую половину дня, до самого позднего вечера, и только лишь когда за окном совсем уж стемнело, задул светильник да повалился спать.
Однако поспать не дали!
Сначала снизу, с первого этажа послышался какой‑то шум: ругань, крики, удары – по всей видимости, это предались своим обычным занятиям вернувшиеся с работы дебоширы‑плотники, о которых и предупреждал на стене прежний жилец, точнее сказать – уже давно не жилец.
Алексей вообще‑то чувствовал себя уставшим, и раздающийся снизу шум беспокоил его лишь на первых порах. Потом непривередливый постоялец уснул, да так крепко, что даже громкий стук в дверь едва смог его разбудить.
Спрятав под покрывалом кинжал, Лешка зажег свечу и подошел к двери – вероятно, это хозяйка доходного дома принесла ужин.
– Кто?
– Извините, ради бога, вы не поможете? У меня тут заклинило дверь…
Голос был тонкий, жалобный. Та самая «похотливая шлюха», что вполне даже художественно изображена на стене? Вообще‑то, если заклинило дверь, так внизу имеются профессионалы – плотники, целая дюжина, и вряд ли они откажутся услужить разбитной веселой девице…
– Плотники отказываются, – пожаловались за дверью. – Непомерную плату требуют, сволочуги.
Отказываются? Однако… Может, просто девка – уродина, от того и «похотливая шлюха»? Нет, некрасивых девок в природе не существует, особенно – для пьяных плотников. Тут что‑то другое… Что?
В конце концов любопытство пересилило осторожность, да и с другой стороны, подобное затворничество выглядело бы слишком подозрительно для странствующего молодого философа.
– Сейчас, погляжу, что там у вас с дверью!
Старший тавуллярий отодвинул засов…
Нет, это была не девка! Парень. Обычный, скромненький такой, вьюнош с тонким приятным лицом и светлыми, ниспадающими на плечи кудрями. Этакий херувим.
– Меня зовут Епифан, я ваш сосед… Если не затруднит, помогите! Вот, у меня и стамеска имеется – у плотников попросил. Только вот у самого сил не хватает.
Ах, Епифан, значит! Тот самый, что прописан «содомитом», сиречь – гомосексуалистом. Ишь, скромником прикинулся, черт! Заклинил, собачина гнусная, дверь, и теперь вот, завлекает в свои сети честных философов. Хорошо, прежний жилец предупредил!
– Пожалуйста, господин.
Взгляд юного извращенца был настолько настойчиво умоляющ, что Лешка решил – помогу. Но только пусть попробует сделать хоть какой‑нибудь грязный намек!
– Давай сюда свою стамеску!
– Вот… Подождите, я принесу свечу.
– Да есть у меня светильник, возьми.
– Спасибо.
Ишь ты – вежливый содомит попался.
А дверь‑то и в самом деле заклинило – почти намертво, видать, извращенец ее слишком сильно захлопнул. Слишком сильно? Старший тавуллярий искоса оглядел Епифана – худосочный и далеко не силач – нет, вряд ли такой сможет этак вот хлопнуть! Тогда кто? Бабка, что ли?
Нет, стамеска тут не поможет, дверь‑то открывалась вовнутрь. Лешка с силой толкнул – такое впечатление, будто изнутри ее кто‑то держал.
– А ну‑ка, давай вместе, с разбега!
Легко сказать – с разбега! Где тут разбежишься‑то?
И все же…
– Ра‑два… Взяли!
С третьей попытки дверь в комнату жалобно скрипнула и поддалась.
– Ну наконец‑то! – подняв повыше светильник, хозяин комнаты переступил порог… да так и застыл с вытянувшимся лицом. Оглянулся, захлопал ресницами:
– Что?! Что это?!
– Похоже, мертвяк, – оглянувшись, пожал плечами Лешка. – А ну‑ка, проходи, парень, не стой.
Внизу, на лестнице, уже слышались чьи‑то быстро приближающиеся шаги. Некстати! Ох, как некстати!
Алексей быстро зашел в комнату и, захлопнув за собой дверь, задвинул засов. Прежде чем перед кем‑то оправдываться, нужно было хорошенько подумать – откуда в комнате взялся труп? Судя по выражению ужаса на бледном лице Епифана, тот был явно ни при чем.
– Кто… Кто это?
– Я думаю – тебе лучше знать, – старший тавуллярий спокойно уселся на табурет.
И в этот момент в дверь постучали:
– Епифан! Огнива нет или свечки?
Женский… нет – девичий… голос.
Епифан дернулся было, да Лешка живо заткнул ему рот:
– Тсс!
– Черт, и здесь никого нет! Да куда они все подевались? Эй, Епифан! Спишь, что ли? Тьфу ты…
Немного потоптавшись у двери, девчонка, похоже, ушла. Да, ушла – слышно было, как вновь заскрипела лестница.
– Это кто? – кивая на дверь, тихо спросил Алексей.
– Мелезия, соседка, – так же шепотом пояснил содомит. – Хорошая девчонка, честная… Ой! – Взгляд его вновь упал на труп. И старший тавуллярий решил, что пора заняться этим делом профессионально.
– Подними светильник повыше.
– Так?!
– Да, так… Да не дрожи ты! Угу…
На шее убитого – лысого тощего старика – зияли сизые отпечатки пальцев. Задушили! Набросились сзади. Расправились умело и быстро. Ясно – старик с кем‑то беседовал, потом вдруг рванулся к двери… где и нашел свою смерть. Никто ничего не услышал – услышишь тут, когда внизу этакие буяны. Сделав свое дело – спонтанно или специально, сейчас что об этом гадать? – убийца спокойно вылез в окно – спустился во двор по платану да был таков. Интерес‑сно, что это за встречи в чужой комнате?
Лешка посмотрел на дрожащего парня:
– Ну, еще не признал, кто это?
– П‑признал, – чуть заикаясь, неожиданно заявил тот.
– Ну? И кто же это?
– С‑созонтий. Сосед.
– Созонтий?!
Вот так штука! Как раз его‑то бывший жилец и призывал опасаться. Интересно – за что? А этот чертов извращенец наверняка знает больше, чем говорит. А, может, ну их ко всем чертям – эти непонятки‑запутки! В конце‑то концов, не Лешкино это дело, у него и своих собственных проблем – выше крыши.
– Ой, а в руке‑то у него листок!
А ничего содомит – глазастый. И впрямь – листок. Оборванный… Ага, вот, рядом, на полу, еще обрывки…
– Ты свети, свети, парень!
Как видно, убийца вырвал листок из руки убитого, прочел, и, не найдя в нем ничего интересного, просто‑напросто выбросил к чертям собачьим.
Любопытно, о чем это пишут покойники?
Старший тавуллярий составил обрывки вместе:
– …высокий, светловолосый, глаза серые, с зеленоватым отливом. По словам Паскудницы, называет себя философом из Мистры…
Господи! Так это же про него, Лешку!
Интересные заворачиваются дела, ничего не скажешь! Вот тебе и спокойный приют. Отсиделся, мать вашу…
Быстро приняв решение, Алексей строго посмотрел на дрожащего Епифана.
– Вот что, парень, а труп‑то нам надо спрятать. Вытащить в окно да подбросить куда‑нибудь в кусты.
– Подбросить? – Епифан задрожал еще больше. – Зачем подбросить?
– А затем, что, коли его здесь найдут, так первым делом обвинят в убийстве нас – больше‑то некого! Тебе лишние проблемы нужны?
– Н‑нет.
– Вот и мне – нет! Давай‑ка, затуши светильник.
Подойдя к окну, Лешка выглянул на улицу – тьма, хоть глаз выколи! Лишь когда глаза привыкли к темноте, у окна нарисовался платан.
– Как свистну, втащишь его в окно и подтолкнешь, – кивнув на покойника, старший тавуллярий ловко выскочил наружу и спустился по платану во двор. Огляделся, прислушался. Вроде все тихо, если не считать доносившейся со второго этажа песни. Гуляли плотнички‑то!
Кажется, здесь где‑то должна быть копна сена. Ага, вот она…
Подтащив сено ближе к окну, Алексей еще раз оглянулся и негромко свистнул… едва успев увернуться от упавшего на сено трупа.
И тут же поднял голову:
– Давай и сам вылезай. Что же, я тут один возиться буду?
Парнишка послушно спустился во двор и, словно послушный солдат, застыл в ожидании приказаний.
– Так… Этого – к забору… Стоп! Тс‑сс… Вроде снаружи нет никого… Перекидываем… И – рраз! Молодец! Теперь – сами.
И вдруг над самым забором резко вспыхнуло огниво!
– Ловко вы тут мертвяками кидаетесь! Ого…

Глава 4
Осень 1448 г. Константинополь
Заботы и хлопоты

Ясных не видно причин. 
Клавдиан «Похищение Прозерпины»

…Кого я вижу? Никак Епифан! И чего это ты мертвяками разбрасываешься?
– Привет, Мелезия, – обернувшись, с самым глупым видом отозвался подросток. – А мы тут это… гуляем.
Первым желанием Алексея было метнуть в эту так некстати появившуюся девчонку кинжал. Однако дальнейшие слова и действия Мелезии сделали сие действие не особенно нужным, уж, по крайней мере – пока. А потом – видно будет.
– Так вы побыстрее прогуливайтесь, – понизив голос, посоветовала девчонка. – И подальше от освещенных окон.
Тут Лешка был полностью согласен – тусклого потока льющегося из окна первого этажа света все же хватало, чтобы достаточно хорошо рассмотреть всю компанию.
– Хватайте, – кивнув на труп, быстро распорядилась Мелезия. – Отнесем его в кусты, за развалинами. Я пойду впереди – мало ли, кто встретится?
Над крестом церкви Апостолов висел серебристый серп месяца, несколько освещавший путь. И тем не менее Алексей с Епифаном несколько раз спотыкались, падали и, шепотом чертыхаясь, поднимали мертвое тело вновь. И тащили дальше.
– Сюда, сюда, – время от времени оборачивалась идущая впереди Мелезия.
Ловкая, худенькая и, кажется, весьма симпатичная – впрочем, это пока было не очень‑то видно. Что там написал про нее прежний жилец? «Похотливая шлюха», кажется…
– Вот, здесь вполне подходящее местечко. – Девушка поджидала сообщников за углом. – Тут, за кустами, ямы, никто вовек не сунется.
– Будем надеяться, – сварливо пробурчал старший тавуллярий, запоздало коря себя за то, что ввязался в это гнусное дело, которое еще неизвестно каким боком выйдет.
Немного передохнув, Лешка с Епифаном затащили труп старика за кусты и сбросили в темноту. Булькнула вода. Действительно – яма.
– Теперь нескоро найдут, – шепотом произнесла девушка. – Ну, что? Пошли обратно.
– А куда же еще‑то? – ухмыльнулся Лешка и неожиданно обернулся, посмотрев туда, куда они только что сбросили труп. Подумалось вдруг: каков бы ни был этот Созонтий при жизни, а все ж не годится вот так… как собаку.
– Давайте хотя бы молитву прочтем, – тихо предложил Епифан и тут же принялся шептать заупокойный чин. Видать – знал откуда‑то.
Алексей и Мелезия молча крестились.
– Ну, новопреставленный раб божий Созонтий, – дождавшись, когда Епифан закончит, подвел итог Алексей. – Пусть земля тебе будет пухом. Крест сейчас ладить не предлагаю – опасно. А вот, чтобы где‑нибудь в церкви, хоть в самой захудалой, батюшка за упокой помолился – это бы хорошо было. Не собака все‑таки – человек.
– Помолятся, – кивнул Епифан. – У моей подружки брат – пономарь в церкви Апостолов.
У подружки?! Лешке показалось, что он ослышался. Какая может быть подружка у содомита? Может быть, такая же, как и он сам?
– Он прав, – на ходу заметила Мелезия. – Лариса хорошая девушка и все выполнит.
– Какая Лариса?
– Ну моя подружка же!
Однако…
Обратная дорога, естественно, заняла гораздо меньше времени, так что у Алексея сложилось впечатление, что они спрятали труп чуть ли не здесь же, за соседним домом.
Пришли…
Буяны‑плотники уже угомонились, и вокруг повисла тишина, показавшаяся Лешке какой‑то обволакивающей, осязаемо гнетущей… или вот – мертвой!
– Стой! Куда? – старший тавуллярий еле успел схватить Епифана за руку. Прошептал, оглядываясь: – Всем трое разом – подозрительно будет.
– Верно, – согласно кивнула девушка. – Епифан зайдет один – пусть хозяйка считает, что он только что явился, он так часто делает – задерживается у своей Лариски… А, Епифан?
– Лариса – очень хорошая и добрая девушка! – обидчиво возразил парень. – И вообще я подумываю на ней жениться!
Жениться!
– Да кто бы спорил? – Мелезия хохотнула, да так громко, что Лешка не выдержал, цыкнул на обоих:
– А ну‑ка молчком! Не хватало еще кого‑нибудь разбудить. Что встал, Епифан? Иди, иди, стучись в дверь, буди старуху… Хотя нет, постой. Подожди немножко, сначала – мы.
Схватив Мелезию за руку, опальный тавуллярий увлек ее на задний двор. Как пришли, прошептал:
– Видишь платан? Давай лезь. Впрочем, нет, сначала я – потом втяну тебя в комнату. Сможешь без помощи взобраться?
– Спрашиваешь! Конечно, смогу, что тут лезть‑то?!
Вообще‑то, как девчонка держалась, Лешке импонировало. Без всяких соплей и прочего – спокойно и деловито, даже с некоторым намеком на кураж. Интересно, что она себе думает – что это Лешка с Епифаном старика укокошили?
Быстро взобравшись на дерево, старший тавуллярий ловко полез по толстому суку в направлении к окну своей комнаты…
Ага, вот оно. Подтянуться… Столкнуть внутрь слюдяную решетку… Так!
Нырнув в комнату, Алексей быстро вскочил на ноги и, приникнув к окну, тихонько спросил:
– Мелезия, ты где там?
– Да здесь я, – тут же отозвалась девушка. – Руку дай.
Протянув руку, Лешка почувствовал теплую девичью ладошку. Ухватил покрепче:
– Тяну!
– Давай.
Оп! И оба они – и Алексей, и втянутая в окно девчонка, кубарем повалились на кровать.
– Хорошее ложе, – с усмешкой похвалила Мелезия. – Даже не развалилось.
– Просто не успело, – засмеявшись, старший тавуллярий зажег свечу.
Мелезия сидела на кровати, подтянув ноги – не просто симпатичная, а очень даже красивая молодая девушка – тоненькая, ловкая, темноволосая, с задорно вздернутым носиком и большими, обрамленными длиннющими пушистыми ресницами, глазами непонятно какого цвета – кажется, карими. Одета была не то чтобы богато, но с претензиями, по моде – красная, с золотистым шелковым шитьем по вороту и подолу туника, поверх которой – короткая небесно‑голубая стола, вся в модных складках, однако не шелковая и не парчовая, а из простого сукна. Судя по одежке, девчонка за собой следила, и даже очень, однако вот денег у нее явно не хватало – браслетики на руках тоже оказались дешевыми, из разноцветного витого стекла. Ну уж конечно – богачи в таких трущобах не живут!
В дверь тихонько стукнули. Епифан.
– Вот что, парень, – задумчиво протянул Лешка. – Ты пока меня не знаешь, а я соответственно – тебя. Встретимся завтра с утра где‑нибудь подальше, обсудим.
– Лучше в гавани, у рыбачьих лодок, – смешно наморщив лоб, предложил юноша. – Там довольно людно, но никто не сует нос в чужие дела.
Мелезия хмыкнула:
– Я с вами не пойду – некогда. Пока, Епифанчик, спокойной ночи! Я тоже ухожу…
– Постой, – Алексей быстро схватил вставшую девчонку за локоть. – Как раз с тобой мы и можем поговорить. У меня, знаешь ли, появилось много вопросов… Впрочем, не хочешь отвечать – не надо.
– Да уж ладно, отвечу. Ты еще здесь, Епифан?
– Спокойной ночи, – вздохнув – видно, ему очень хотелось остаться – парень осторожно прикрыл за собой дверь.
– Ну! – Мелезия вновь уселась на край кровати. – Спрашивай. Нет, подожди, сначала я спрошу. Вопрос первый и, наверное, пока единственный – кто ты?
– Ах да. – Лешка галантно поклонился. – Совсем забыл представиться – не до того было. Я – Алексей, философ из Мистры.
– Из Мистры? Ого! – Мелезия округлила глаза. – Так ты должен бы знать Плифона!
Лешка закашлялся – ничего себе! Эта девчонка, оказывается, знает, кто такой Плифон! А она не так проста, как кажется. Впрочем – даже не кажется, явно не простушка.
– Знаю ли я Плифона? – с хохотом переспросил старший тавуллярий. – Скажу, не хвастая, я был его лучшим учеником!
– Не боишься так говорить? – Мелезия внимательно посмотрела молодому человеку прямо в глаза. – У нас, в Константинополе, многие считают Плифона язычником и еретиком.
– Грустно это слышать. Впрочем, оставим Плифона, думаю, у нас найдутся более интересные темы для разговора.
– Спрашивай, да побыстрее – я вообще‑то сегодня не выспалась.
– Созонтий, – быстро произнес Алексей. – Что это был за человек?
– Обычный бродяга. – Мелезия пожала плечами. – Немного разбогатевший, неизвестно с чего – так, что хватало платить за комнату. Себе на уме. Впрочем, здесь все – себе на уме.
– С чего, я не понял, он разбогател‑то?
– Я ж сказала – не знаю, – фыркнула девушка. – И вообще, у нас здесь не принято слишком интересоваться соседями. Я и не интересовалась.
– Понятно… А как общее о нем впечатление? Ну, чем этот Созонтий занимался‑то? Может, ты его где‑нибудь встречала в городе – милостыню, там, просил или что еще. Откуда у него деньги‑то?
Мелезия наморщила лоб:
– Да вроде бы не встречала… Хотя нет, пару раз видела у церкви Апостолов. Милостыню он не просил, просто стоял у паперти. Мне показалось – вроде как ждал кого‑то.
– А кого, не видала?
– Ну конечно же не видала – что мне до чужих дел?! Своих забот хватает.
– А никакой опасности ты от Созонтия не ощущала? Ну, может, он приставал к кому, угрожал…
Девушка неожиданно рассмеялась:
– Угрожал?! Созонтий?! Окстись, Алексей! Как такой может угрожать? Он вообще неприметный был, ни с кем из соседей не общался, придет к ночи, да – шасть в свою комнату. Обычный старик. Не знаю, кто и почему решил с ним расправиться. А, может, он сам по себе умер?
– Ага, так ты не считаешь, что это мы его того…
– Нет, не считаю, – Мелезия тряхнула головой. – Я давно знаю Епифана – он не способен на убийство и вообще‑то правдив. Так старика все‑таки убили?
– Задушили. А перед этим, такое впечатление, мирно беседовали.
– Значит, душил знакомый.
– Может быть. Интересно только, почему они выбрали для своей встречи чужую комнату? Что, у самого Созонтия нельзя было встретиться? Загадка какая‑то.
– Да, загадка, – задумчиво покивала девушка. – И как только ее разрешить? Слушай, закрой‑ка ставни – так холодом и тянет!
Алексей усмехнулся – на улице, по его прикидкам, было никак не меньше пятнадцати градусов тепла. По местным меркам, конечно – холодно, ничего не скажешь!
Отодвинув светильник, молодой человек закрыл ставни и, подняв с пола раму, вставил ее на место. Оглянулся:
– Так – хорошо? Не дует?
Мелезия ничего не ответила – закусив губу, она внимательно рассматривала нанесенные на стену кровати надписи и рисунки. Ишь какая глазастая – увидала, надо же! Не так уж они и были заметны.
– Алексей… Ну‑ка, посвети!
– Что, интересно? – ухмыльнувшись, Лешка поднес светильник поближе.
А Мелезия между тем покраснела, да так, что стало заметно и в полутьме!
– Вот гад! Ну надо же такое написать!
– Это не я, – на всякий случай пояснил старший тавуллярий. – Это до меня, прежний жилец, наверное.
– Да знаю, что прежний. Все равно – гад, хоть и нельзя плохо о покойниках. Ладно, о Епифане такое написал, но обо мне‑то за что? Я ведь никогда с ним не лаялась… ну, может, пару раз только. Ух, злыдень!
– А про Епифана, выходит, верно написано?
– Да как же, верно! – взорвалась девушка. – Ты больше верь тому, что на заборах да на стенах пишут! Это не Епифан содомит, а сам Анисим Бельмо! Видала я, как он таскал к себе мальчиков с Артополиона… И он, гад, видел, что я заметила… может, потому так про меня и написал? Вот и к Епифану приставал неоднократно – тот рассказывал.
– Так, значит, Епифан не…
– Конечно же нет! Никакой он не содомит, это все выдумки этого злыдня, Анисима Бельма. Нехорошо, конечно, так говорить – но правильно, что его пришили. Думаю, из‑за долгов – бабка Виринея говорила, что он не очень‑то любил их отдавать. И здесь комнату не зря снял – от кредиторов прятался! Да те его, верно, отыскали…
– Вот оно как, значит…
Алексей улыбнулся – вот, наконец, хоть что‑то прояснилось о прежнем жильце. И еще известие о Епифане неожиданно порадовало – все ж таки хорошо, что этот парень не содомит. Права, права Мелезия – не всегда следует верить тому, что написано.
Хитро ухмыльнувшись, Лешка решил уж заодно повыспросить, словно бы невзначай, и о самой девушке. Для начала предложил ей вина – оставалось еще в кружке.
А Мелезия отреагировала вовсе не так, как ожидал тавуллярий! Совсем даже наоборот!
Подбоченилась:
– Молодой человек, девушка, широкая постель, вино… А знаешь ли ты, что говорил о подобных ситуациях Дмитрий Кидонис?
– Не знаю никакого Кидониса! Незнаком.
– Вот как?! – Глаза девчонки вспыхнули, но тут же погасли. – Ты очень привлекательный, Алексей, – негромко произнесла Мелезия. – Я тоже недурна, и конечно же с удовольствием бы переспала с тобой… Но вот, после этой похабной надписи и рисунка… Извини – не могу! Я вовсе не похотливая шлюха!
– Но…
– Прощай! – Встав на ноги, девушка решительно направилась к двери.
– Постой! Погоди!
Мелезия обернулась на пороге:
– Нет! Спокойной ночи, Алексей. Рада была познакомиться.
– Я тоже…
Хлопнула дверь. Легкие шаги прошуршали по коридору. И все стихло.
– Ну Анисим… – Алексей яростно хватанул кулаком по столу. – Ну ты и гад!
И, вытащив кинжал, принялся соскабливать со стены рисунки и надписи.

Утром, едва взошло солнце, Алексей спустился вниз – Виринея Паскудница уже гремела посудой, готовила завтрак. Увидав постояльца, заулыбалась:
– Отведаешь яичницу, мой господин?
– Яичницу? Хорошо, пусть будет яичница.
Усевшись за дальний столик, Лешка с аппетитом поел, косясь на спускавшихся по лестнице хмурых бородатых мужиков с плотницкими инструментами в руках.
– Приятного аппетита! – вежливо кивали мужики.
Лешка улыбался:
– Утречко доброе!
– Доброе? Кому как!
Пить надо меньше! – этого Алексей не сказал, но подумал.
– Вы – наш новый сосед? – один из плотников – высокий, уверенный в себе мужчина с русыми, стянутыми тоненьким кожаным ремешком волосами и окладистой бородой – на миг задержался у столика. – Зашли бы вечерком, посидели бы по‑соседски, вина выпили, познакомились.
Алексей поднял глаза:
– А вы с какой‑нибудь целью приглашаете, или – от широты души?
– От широты души.
– Тогда зайду обязательно.
– Будем рады! Заглянете – спросите Прохора Богунца – это я и есть.
– А меня Алексеем зовут.
– Рад познакомиться.
– Я тоже. Обязательно сегодня зайду.
Артельщик говорил по‑гречески с небольшим акцентом. Интересно, кто он? Чех? Поляк? Болгарин? А, может, и русский? Ну явно не ромей. И силен, очень силен.
Дождавшись, когда, наконец, быстро спустившись по лестнице, выйдет на улицу Епифан, новый постоялец еще немного посидел, допил вино и, простившись с хозяйкой доходного дома, решительно зашагал в гавань.
Ярко светило нежаркое осеннее солнышко, по светло‑голубому небу бежали белые и палевые облака, падали прямо под ноги давно перезревшие каштаны, пахло только что выловленной рыбой и водорослями.
Обнаружив Епифана сидящим на перевернутой лодке у развешенных для починки сетей, старший тавуллярий, подойдя, уселся рядом. Народу вокруг, и в самом деле, хватало – рыбаки, какие‑то мальчишки, женщины… Никто не обращал на сидевших на лодке людей никакого внимания.
– Ну, – Алексей искоса взглянул на парнишку. – Рассказывай, как докатился до жизни такой?
– До какой такой жизни? – не понял юмора Епифан.
– До такой, когда мертвяки в твоей комнате валяются! Для начала расскажи‑ка о всех соседях – Созонтии, Мелезии, Анисиме Бельмо.
При упоминании последнего юноша вздрогнул и, перекрестившись, решительно заявил:
– Анисим – гад, каких мало!
– Черт с ним, с Анисимом, ты про Созонтия расскажи!
– Про Созонтия…
Ничего толкового Епифан не рассказал ни про Созонтия, ни про Мелезию, ни про кого‑либо еще – так, одни общие слова. Было видно, что юноша не хитрил – ну разве что самую малость, когда речь зашла о Мелезии – просто никто в доходном доме Виринеи Паскудницы (а также наверняка и в других подобных домах) не особенно‑то интересовался соседями, у каждого хватало своих проблем.
– А в городе ты тоже Созонтия не видел?
– Да видал как‑то под вечер у церкви Апостолов.
– Неужто милостыню просил?
– Шутишь?! Там своих нищих хватает, чужаку живо уши отрежут.
– Ну, это понятно. Так что старик там делал, молился?
– Может, и молился. Но мне показалось – ждал кого‑то.
– Ждал? А кого – не видел?
– Да нет, я не стал останавливаться – какое мне до Созонтия дело?
Вот именно – никакого! Однако какое дело Созонтию до чужой комнаты?
Епифан задумчиво взъерошил кудри:
– Даже не знаю. Нет, я вчера всю ночь об этом думал – с чего это покойничка в мою комнату понесло? Ничего так и не надумал. Слушай, а, может, его просто туда затолкнули, уже мертвого?
– Может, и так. – Алексей, кстати, тоже про это подумал – самый простой вариант, больше тут и гадать нечего. Случайно все произошло – кто‑то пришел к старику, задушил, а потом спрятал труп в первой попавшейся комнате… Однако он должен был бы знать, что там никого нет. И достаточно долго не будет!
– Епифан, ты всегда так поздно возвращаешься?
– Да. Бывает, и вообще не прихожу, остаюсь у Ларисы. Ну, когда ее отец в море уходит. Матери‑то у Ларисы нет, других родичей тоже, был брат, да погиб уж лет пять тому.
– И в доходном доме, значит, все об этом знали.
– Вполне могли знать – я из своих возвращений тайны не делал.
И все. И больше – ничего интересного. Даже о Мелезии – ничего конкретного, сказал только, что она – актриса, выступает на вечеринках – куда пригласят. Н‑да‑а‑а, не густо. Уж видно, придется собирать материал самому. Хотя, конечно, можно и не собирать – какое Лешке дело до смерти нищего старика? Конечно, никакого, но… Но очень уж не нравились старшему тавуллярию разного рода творившиеся вокруг него непонятки – они обычно всегда выходили боком. Тем более что покойный Созонтий именно о нем хотел кому‑то доложить… Так что нужно было разбираться и желательно побыстрей, чтоб ничего больше не отвлекало от главного дела – поиска главного заговорщика! Кстати, а Созонтий наверняка – агент. Из тех, что держат на связи все мало‑мальски уважающие себя сыскари – и в том, что он доложил о новом постояльце не было ничего особенного – обязан был доложить, все так делали. И, наверное, хорошо, что доложить не успел. А плохо то, что внезапной смертью агента наверняка заинтересуются соответствующие органы. Впрочем, пока доходным домом особо интересоваться не будут – старик ведь вроде бы просто исчез! А куда – неизвестно.

Вечером, как и обещал, старший тавуллярий спустился на первый этаж, к плотникам. Утрешний знакомец Прохор Богунец встретил гостя с улыбкою:
– Проходи, проходи, друже, знакомься! Это наш казначей, Феодор, это – Панкратий с Терентием, там – Николай…
Алексей, в свою очередь, тоже представился, как всегда обозвавшись философом из Мистры.
Выпили, закусили…
Экий человек этот Прохор – держится, словно вельможа! Не скажешь, что плотник.
Вино оказалось неразбавленным, крепким, живо шибануло в голову, и не одному только гостю. Хозяева тоже оживились, разговорились, обсуждая свои дела.
– А я говорю, этот смотритель дорог больно уж хитрый малый!
– Должность у него такая, Терентий.
– Должность должностью, а все же нет у меня ему веры. Как бы не объегорил!
– Да пусть только попробует!
У гостя же был к хозяевам свой интерес.
– Прохор, а вы давно здесь обретаетесь?
– Здесь? Да с лета. – Артельщик усмехнулся и налил в кружки вина из большого глиняного кувшина. – Утром на работу выходи – где мост какой подлатать, где леса сколотить, где что. Обедаем там – сюда только ночевать и являемся, ну и по праздникам еще, бывает, попоем песен.
– И так же со всеми жильцами знакомились, как вот сейчас со мной?
– Знакомились, так… Мы ведь, знаешь, народ незлобивый, всю жизнь вместях привыкли. Ну девчонку, Мелезию, к себе не зовем – все ж у нас народ грубый, а Мелезия славная такая девчоночка – всегда улыбнется, поговорит, душа‑девка! Да ты ее, верно, видел, на твоем этаже живет – красавица, любо‑дорого посмотреть, однако – и скромница, честь свою блюдет.
– А чем занимается?
– Да бог ее знает. Мы не интересовались. Живет и живет себе.
– А другие соседи как? – не отставал старший тавуллярий.
– Да по‑разному. – Прохор пригладил бороду. – Парнишку молодого, Епифана, мы сюда тоже не кличем – молодой ишо, неча к хмельному с младых лет привыкать, а вот других соседушек звали – да те все нос воротили, брезговали, видать! А ты, Алексей, сразу видно – наш человек, хоть и философ!
– За других так скажу – сволочи! – подал голос сидевший рядом Терентий, молодой вислогубый парень в меховой телогрейке. – Рожи – как у висельников, что у одного, что у другого. Одного, говорят, в драке прирезали, другой, Созонтий, вроде как недавно исчез.
– Как так исчез? – напрягся Лешка. – С чего бы это вдруг тут людям исчезать?
– Да так… Бабка Виринея жаловалась – обещался, мол, Созонтий, сегодня с утра зайти, за прошлую неделю расплатиться – так что‑то не зашел, вообще носу не кажет.
– Видать, денег нет, – старший тавуллярий махнул рукой. – А ну‑ка, ребята, выпьем!
– Вот! – одобрительно расхохотался Прохор. – Я же говорил – наш человек!
Допив кувшин, послали самого молодого – Терентия – за вином, в который раз уже. Вообще, Лешка заметил, что Терентия тут не очень‑то уважают, так, терпят просто, а тот лебезит, услужить старается. Спросил:
– Он что у вас, каждый раз бегает?
– Да ему в охотку – Мелезка уж больно нравится, вот и стережет – вдруг да та покажется!
А вот эти слова гостю очень даже не понравились. Нет, не то чтобы взревновал – к кому, чай, Мелезия ему не жена, да и вообще они едва знакомы – а все же… Все же какое‑то не очень хорошее нахлынуло чувство. Лешка помнил: вот раньше, еще в той, прошлой жизни, сидишь, бывало, в сельском клубе на лавке, на девок глазеешь, ждешь не дождешься медленный танец, чтоб пригласить, а, как заиграет, наконец, музыка, ноги, словно ватными делаются, и такое дикое нахлынет вдруг смущение, что и с места не встать. Пока решаешься, видишь вдруг, как какой‑то прохиндей – и откуда такой только взялся? – к присмотренной тобою девчонке – шасть! Позвольте, мол, пригласить – а та не отказывает, с чего бы?! И такая обида нахлынет – вот, как сейчас, хоть и, казалось бы – не с чего.
Интересно, было что‑то у этого Терентия с Мелезией или нет? Алексей покачал головой – в конце‑то концов, ему‑то какое дело – было или нет? И все же… Спросить у самой девчонки? Пошлет куда подальше с такими вопросами – и правильно сделает.
А пирующие плотники между тем затянули песню, да не простую – любовную:

Сегодня только начал плющ
вкруг пальмы стройной виться.
Увидит завтра стар и млад,
какой любовью любит
Невесту милую жених,
как пылко обнимает,
Целует локоны ее вкруг шеи лебединой.

Голова кружилась, и вдруг сильно захотелось спать – вот, что неразбавленное вино с людьми делает!
– Ну, пойду, пожалуй, – Алексей поднялся со скамьи. – Прощайте, други. Приятных вам снов.
– И тебе удачи! – захохотал Прохор.
Простившись, Лешка первым делом спустился под лестницу, в уборную, после чего долго умывался под рукомойником во дворе. Видел, как мимолетным виденьем прошмыгнула мимо Мелезия, хотел было крикнуть – да девчонка уже убежала в дом.
Махнув рукой, Алексей постоял немного на улице, подставив мокрое лицо свежему морскому ветру. Моросил дождь и это неожиданно было приятно. Темнело, хорошо так темнело, не как вчера – с месяцем и звездами – на этот раз куда как плотнее, беспросветнее.
Порыв ветра швырнул за шиворот воду с ветвей раскидистой ивы. Лешка поежился и быстро зашагал в дом. Хозяйка, бабка Виринея, как всегда, дремала в углу в старом кресле. В очаге догорали поленья, распространяя приятное тепло, пахло подгоревшей кашей, молоком и прогорклым оливковым маслом.
Поднявшись до середины лестницы, старший тавуллярий вдруг замер, услыхав наверху, в коридоре, какую‑то возню. Прислушался:
– Пусти!
Голос Мелезии!
– Ну, пусти же!
В ответ что‑то сопливо загундосили.
– Отстань, хуже будет!
Тут же послышался хлесткий звук удара и приглушенный мужской вопль. И сиплый рык:
– Ах ты, сука! На!
– Ай…
Похоже, девчонке заткнули ладонью рот. Скотина – кто б ты там ни был! Нельзя так с женщинами…
В два прыжка Алексей оказался в коридоре. Темно – хоть глаз выколи, лишь какая‑то возня в дальнем углу. Черт, и как же тут вмешаться‑то?
А так!
– А ну, что тут делаете, а?! – нарочито громко воскликнул Лешка непререкаемым тоном бескомпромиссного борца за общественную нравственность.
– Что делаю, то и делаю, не твое дело, – злобно отозвался чей‑то молодой голос. – Проходи, давай, пока цел.
– Прохожу!
– Вот так‑то лучше…
Пройдя мимо, Лешка зашел в свою комнату, взял тлевший светильник, от которого тут же зажег свечу и, снова выйдя в коридор, поставил ее на пол.
– Эй‑эй! Ты что делаешь?
Терентий!
И схваченная им в охапку Мелезия. Ого! Он уже успел ее связать – ишь, догадался прихватить веревку, гад.
Не говоря ни слова, Алексей наклонился к свече… и, резко подпрыгнув, ударил Терентия ногой в бок.
Парень завыл, выпустив девушку, в руке его блеснуло широкое лезвие ножа…
Лешка дернулся влево… И сразу вправо – ну, разве ж поможет нож этой деревенщине? Да что там нож – в таких условиях и сабля бы не помогла.
Раз!
Удар по руке…
Нож со звоном упал на пол.
Два – захват…
– У… Пусти, собака!
Три! – перехват на изгиб. Теперь с силой нажать…
– У‑у‑у‑й‑я‑а‑а‑а!
Вот это вопль!
– Тихо, не кричи, соседей разбудишь. Руку сломать?
– Да я…
– Как хочешь…
– Ой‑й‑й… Не надо‑о‑о!
– Ах, не надо? А ну заткнись. Теперь слушай меня. – Алексей произносил слова зло, отрывисто, словно бы всаживал в твердое бревно гвозди. – Заруби себе на носу, я могу сделать с тобой все, что хочу – в любое, удобное для меня время. Надеюсь, ты в этом убедился? Убедился? Не слышу?!
– Да‑а…
– Сейчас я отведу тебя к Прохору…
– Ой, не надо к Прохору… Вообще не надо никому ничего говорить. Я больше не буду, клянусь.
– Чего не будешь?
– Приставать к этой гадине!
– Эй, выбирай выражения, ублюдок! – тут же подала голос Мелезия. – Алексей! Дай‑ка я ему хорошенько тресну! Покажу тебе один удар – после него обычно мужчины уже не могут любить…
– Эй, эй. – Терентий опасливо дернулся. – Уйми ее, Алексей, уйми! Я же сказал, что больше не буду.
– Я верю, что не будешь, – засмеялся Лешка. – Давай, греби отсюда. И помни – это я тебя защитил!
Он с силой оттолкнул Терентия от себя, и незадачливый насильник, подхватив упавшую на пол шапку, скуля, побежал к лестнице.
– Ну вот, – улыбнулся старший тавуллярий. – Нажили себе вражину.
– Да ну его, – Мелезия отмахнулась. – Его артельные за дурачка держат. Не уважает никто. Вот пожалуюсь завтра их главному, Прохору…
– Зайдешь? – кивая на свою дверь, с улыбкой осведомился Алексей.
– А ты рисунки похабные стер?
– Не только рисунки, но и надписи.
– Тогда пошли, чего тут стоять‑то?
Логично.
Галантно пропустив гостью, старший тавуллярий захлопнул дверь и заложил ее на засов. Обернулся и ахнул – Мелезия уже сбросила на пол столу и теперь стягивала тунику, обнажая пленительные изгибы великолепно сложенного тела. Стройные бедра, тонкая – очень тонкая – талия, плоский живот с темной ямочкой пупка, небольшая, но изящная, грудь…
– Ну? – отбросив тунику, девушка провела себя по бедрам и с улыбкой взглянула на Лешку. – И долго ты там будешь стоять, словно языческий истукан?
– Недолго…
– Ты не думай, я не «похотливая шлюха»… Просто хочется отдохнуть, а ты – красивый и добрый парень…
Обняв девушку, Алексей прижал ее к себе, и, погладив по спине, крепко поцеловал в губы…
– Ах… – прикрыв глаза, тихо застонала Мелезия…
Они услаждали друг друга почти до самого утра, и сладострастные стоны, и скрип кровати, были слышны, казалось, на весь дом.
– И пусть! – задорно смеялась девчонка. – Пусть все нам завидуют…
– Ты потрясающая девушка, Мелезия.
– Знаю, ведь я же актриса. А ты…
Мелезия провела пальцем Лешке по носу и, показав язык, сообщила:
– Ты – совсем не тот человек, за которого себя выдаешь!
– Что?! – Алексей чуть не упал с ложа. – Как это…

Глава 5
Осень 1448 г. Константинополь
День евангелиста Матфея

Так, устремивши глаза в подводную глубь, далеко мы 
Видим, и тайны глубин сокровенные все нам открыты… 
Авсоний «Мозелла»

…не тот?
– А так! – Мелезия негромко расхохоталась. – Не тот – и все тут! Хотя, конечно, не мое это дело – от кого и зачем ты здесь скрываешься. Извини – сорвалось.
Ну и девчонка! Прямо шпион какой‑то. Интересно, как это сумела распознать все Лешкины ухищрения? Даже старуха Виринея Паскудница не догадалась, не говоря уже, к примеру, о Епифане, а вот Мелезия…
Старший тавуллярий подложил под голову руку:
– Слушай, а с чего это ты взяла?
– Объяснить? – Девушка прижалась к груди любовника, прищурилась, словно довольная кошка.
Алексей ласково погладил ее по спине:
– Объясни, сделай милость!
– Значит, так, – ухмыльнулась Мелезия. – Ты приехал из Мистры, а говоришь, как столичный житель – это, во‑первых.
Лешка даже удивился – ну, надо же! Хотя, с другой стороны, чему удивляться‑то? За восемь‑то лет везде можно стать своим.
– Во‑вторых, ты называл себя философом, – продолжала девчонка с хитрой улыбкой. – Утверждал, что знаком с Плифоном, а не знаешь, кто такой Дмитрий Кидонис. А я ведь специально тебя про него спросила! Кидонис – учитель великого Плифона, любой философ обязан это знать! Ты не знаешь, значит – и не философ, и не из Мистры.
Алексей только хмыкнул:
– Откуда ты только взялась на мою голову, такая умная?
Мелезия пожала плечами:
– Я ведь не проститутка, как ты, верно, подумал. Я – актриса, специально интересовалась историей театра, драмой, философией. Думаешь, это легко – перевоплотиться в чужой образ?
– Теперь так не думаю. У меня, вот видишь, не получилось, – Лешка поцеловал девушку в лоб. – А, может, ты еще скажешь, кто я такой на самом деле?
– Может, и скажу, – озорно хохотнула девчонка. – Попытаюсь. Ты… – она наморщила носик. – Ты явно склонен к логическому мышлению, все обо всем расспрашиваешь, сопоставляешь, делаешь выводы… не боишься покойников и даже владеешь какими‑то приемами борьбы…
– Вывод?
– Ты, Алексей, явно служил в каком‑то тайном ведомстве… А сейчас вынужден почему‑то скрываться! Что дернулся?! Я угадала? Вижу, что да. – Мелезия ласково взъерошила Лешкины волосы. – Небось, думаешь сейчас, как от меня избавиться?
Да, старший тавуллярий примерно в этом направлении сейчас и мыслил!
– Не думай, я тебе не выдам. Зачем? У меня свои дела, у тебя свои. Если хочешь, будем встречаться.
– Хочу, – притянув девушку к себе, Алексей крепко поцеловал ее в губы. Рука его погладила изящную грудь, опустилась ниже…
– Нет, – неожиданно улыбнулась Мелезия. – Хоть мне и очень приятно с тобой, но – не сейчас. Взгляни в окно – светает! Расстанемся до вечера, у меня много дел.
– А может, дела подождут?
– К сожалению, нет, – выскользнув из объятий, девушка быстро оделась. – Если я буду валяться в постели целый день – где я заработаю деньги? Кстати, если ты думаешь, что нарочито всклокоченные волосы и растрепанная бородка тебя сильно меняют – так нет!
– Как – нет?
– А так! Человека меняет не внешность, а в первую очередь – походка, мимика, жесты, манера говорить… Да и волосы тебе следует покрасить получше. Я помогу.
– Спасибо за помощь, – прощаясь, усмехнулся Лешка.
Проводив Мелезию, он захлопнул дверь, снова завалился в постель и зажмурился. Из щелей в ставнях в комнату властно проникало утро.
Еще немного вздремнув, старший тавуллярий решительно вскочил с постели – ему, как и Мелезии, некогда было сибаритствовать, от всех его действий – и бездействия – сейчас зависела жизнь.
Спускаясь по лестнице, Алексей столкнулся с артельным старостой Прохором. Вежливо поздоровавшись, тот придержал молодого человека на выходе и тихо спросил:
– Ночью Терентия… Ты?
– Я, – не стал отпираться Лешка. – Было за что.
– Ну и ладно, – серьезно кивнул Прохор. – Есть одна просьба – в следующий раз не нужно вступать с ним в драку. Просто скажи мне.
– Хорошо, – прощаясь с артельщиком до вечера, Алексей улыбнулся и, свернув за угол, быстро зашагал к церкви Апостолов.
Зайдя в храм, поставил свечку за упокой души Созонтия – человек ведь все‑таки, не собака – помолился за здравие жены и сына, после чего, выйдя на улицу, купил у мальчишки‑торговца жареных каштанов и, удобно устроившись неподалеку, на лавочке за кустами жимолости, принялся насвистывать с самым беззаботным видом. Этакий, вышедший на прогулку зевака, беспечный и беззаботный. Тут таких много прогуливалось и, чем ближе к обедне, тем больше.
Вот уселся рядом какой‑то бородач средних лет. Одет прилично, но без особых изысков, строго – длинный черный кафтан, серая мантия. Взгляд тоже строгий, но вместе с тем благостный. Вообще, незнакомец производил впечатление человека набожного, быть может, даже был церковным старостой.
– С праздничком святым, господине! – вежливо поздоровался Алексей.
Как раз и был праздник – день святого апостола и евангелиста Матфея.
– И вас, мил человек, с праздником! – широко улыбнувшись, бородач перекрестился на церковный купол и тут же спросил, как Лешка относится к унии.
Вообще‑то, к идее союза католической и православной церквей старший тавуллярий относился положительно, справедливо усматривая в этом шанс в борьбе с турками. Однако, судя по подчеркнуто ортодоксальному виду незнакомца, в этом вопросе с ним нужно было держать ухо востро.
– Я вот недавно слушал проповедь отца Георгия Схолария… – уклончиво отозвался Алексей, специально упомянув самого ярого противника унии.
– Ах, и вы там были?! – обрадованно перебил бородач. – Ах, какая славная проповедь, поистине славная. Какие мудрые слова! Прав отец Георгий, прав – ни к чему нам поганые латыняне!
– Вот и я об этом! – широко улыбнулся Лешка.
Бородач совсем подобрел:
– Вижу, вы очень приличный человек! Служите где‑нибудь?
– Занимаюсь коммерцией.
– Гм, гм… Не вполне богоугодное дело, но… что ж… в конец концов, ведь надо же на что‑то жить, верно?
– Очень верно заметили! Меня, кстати, зовут Алексий.
– Никифор Скалос, церковный староста.
Ага! Лешка поспешно спрятал улыбку – а ведь угадал!
И тут же предложил зайти в ближайшую таверну, выпить немного вина за знакомство, ну – и в честь праздника евангелиста Матфея.
– Нехорошее это дело – винопитие, – Никифор поджал губы, но тут же махнул рукой. – Впрочем, в честь праздника – можно.
Они зашли в небольшую харчевню, одну из множества, расположенных в ближайшей округе, заказали кувшинчик вина, оливки, свежие булочки с изюмом.
– С этими латынянами – глаз да глаз, – продолжал начатый по дороге разговор староста. – Того и гляди подменят истинное православие! Псинища, псы!
– Совершенно с вами согласен! – Алексей подлил собеседнику вина и вроде бы как невзначай поинтересовался, знает ли уважаемый господин староста церковных нищих?
– Ну тех, что у паперти христорадничают. Мне вот показалось, одного я вроде бы знавал раньше… еще до того, как он стал нищим. Созонтий – так его имя.
– Созонтий?! – Никифор чуть было не пролил вино. – Вот и вы, господин мой, о нем!
– Так знакомый… Ну что, за евангелиста Матфея! За праздник!
Оба выпили. Лешка обтер рукавом губы:
– А что, еще, что ли, кто‑то про Созонтия спрашивал?
– А как же, не спрашивал! – всплеснул руками бородач. – Всю душу, можно сказать, вытрясли – где да где этот самый Созонтий? Как будто я знаю – где! Созонтий этот, прямо сказать, нищий тот еще – ради мамоны примазался. Я уж давно хотел другим сказать, чтоб прогнали, да не дали.
– А кто не дал?
– Кто‑кто… Все тот же! Николаем его зовут, неприметный такой, востроглазый. Сказать, где служит?
– Догадываюсь.
– Вот и молодец. Да ну их к ляду, Созонтия этого да Николая! Давай‑ка лучше – за праздник!
– С большим удовольствием!
Допив кувшин, новые знакомцы простились – церковный староста пошел по своим делам, а старший тавуллярий снова вернулся в садик у церкви Апостолов. С Созонтием теперь все стало более‑менее ясно – ну, точно, агент! Доверенный человечек некоего Николая – явного служителя того же ведомства, что и сам Лешка. Ну – почти того.
Ничего, в общем, нового – именно это Алексей и предполагал с самого начала. А так же предполагал и другое – ход поисков. Наверняка сей господин Николай в самое ближайшее время явится в доходный дом Виринеи Паскудницы – навести справки. Тут и всплывет некий жилец – мнимый философ. А приметы опального тавуллярия наверняка уже разосланы – нетрудно будет сообразить.
Что ж, получается – съезжать надо немедленно? Однако столь поспешный отъезд – да еще куда – надо подумать – непременно вызовет самые сильные подозрения о причастности постояльца к исчезновению старика. Что же тогда – не съезжать?
И так плохо, и эдак – нехорошо. К тому же и деньги скоро закончатся. Что ж делать‑то, господи? Кстати, Мелезия обещала кое в чем помочь… Нет, пока никуда съезжать не надо – сбежать всегда успеется. А вот этого Николая можно попытаться использовать в своих интересах.

* * *

– Господин, подайте, Христа ради!
Алексей обернулся.
Попрошайка – грязный такой мальчишка в лохмотьях, на костылях. На глазу – бельмо, на шее – жестяная кружка для милостыни. Странный парень – ладно, костыли, но еще и бельмо – явный перебор.
Улыбаясь, Алексей скосил глаза, профессионально отметив возможных сообщников попрошайки. Ага – вот еще один, за деревьями – делает вид, что любуется облаками. Третий – у узенького проулка. Якобы тоже бездельничает – ковыряет в носу. Вся троица чем‑то неуловимо похожа – возрастом, одежкой, манерой поведения… Или это уже у господина старшего тавуллярия профессиональная деформация личности наступила? Всюду ворюги да мошенники мерещатся! А как не мерещиться? Место малолюдное, тихое, опять же – подворотня – недаром там скучающий пацан ошивается – отход прикрывает. Нашли лоха! Небось, ждут не дождутся, когда Лешка потянется за кошелем, вытащит мелочь… вот тут‑то тот, что за деревьями – и выскочит, хвать кошель – перебросит тому, что стоит у ворот… А дальше поди их, поймай! Плакали денежки, которых, между прочим, не так уж и много осталось.
– Пода‑а‑айте, Христа ради, – настойчиво канючил попрошайка. А глазенки‑то – так и бегали, да и бельмо на глазу – точно, фальшивое, еще и наклеено неровно, кое‑как. Ага – и тот, за деревьями, насторожился. Ну‑ну…
– Ну разве в честь праздника, – с видом полнейшего раззявы Алексей потянул кошель, вытащил мелочь… А кошель так и не закрыл.
Быстрокрылой птицей метнулась из‑за деревьев юркая тень! Оп!
Лешка тут же схватил прохиндея за руку, сжал.
– Ой, дяденька, пусти – больно‑о‑о‑о!
Ага, больно ему! По чужим кошелькам, небось, лазать не больно.
Опа! А этот‑то, лженищий, ка‑ак двинет костылем… Молодец! Лешка едва успел подставить руку. А потом быстро пнул попрошайку чуть пониже колена. Тот завыл, скрючился… Больно, конечно! А нечего тут…
Ого! Третий – тот, что у подворотни – целился в Лешку из арбалета! Небольшой такой арбалет, можно даже сказать – карманный. Недешевый, в общем. Наверное, украли где‑то.
Старший тавуллярий умело загородился, используя схваченного воришку вместо щита – ну, стреляй теперь, сделай милость! Что – боишься? Правильно делаешь, парень. Стрела не пуля – видать, куда полетит.
Вот стрелок оглянулся… И тут же, опустив арбалет, быстро ретировался. А из подворотни неторопливо вышел… Епифан! Улыбаясь, направился к Лешке:
– Утро доброе, Алексей.
– Да вроде бы день уже.
– Ты б отпустил этого…
– Этого? А, может, лучше его в сыскной секрет сдать?
– Не лучше, – глядя старшему тавуллярию прямо в глаза, тихо произнес Епифан. – Извини, обознались ребята. Не за того приняли.
– Не на того напали – ты, верно, хотел сказать? – отпустив шакаленка, ухмыльнулся Лешка. – Пройдемся?
– Пошли. Только недолго, нам еще работать надобно.
– Сердобольных дурачков шерстить?
– Их. Что поделать, у каждого свой хлеб.
Епифан тихонько засмеялся. Вот тебе и тихоня! Несмотря на юный возраст, уже успел шайку организовать – лихо!
– А не знаешь ли ты, парень, некоего Николая из сыскного секрета? – взяв Епифана под руку, поинтересовался Алексей.
– Знаю, – без всяких ухищрений признался тот. – Старик Созонтий на него работал.
– Что ж ты раньше‑то не сказал?
– А ты не спрашивал.
– Хм… И что за человек этот Николай?
– Так себе, – Епифан презрительно сплюнул. – Мздоимец, как водится, к тому же – не очень‑то и умен. Все больше нахрапом действует.
Алексей потер руки:
– Коли так – славно.
– Ну, я пойду? – просительно взглянул Епифан.
– Иди, коза ностра… Вечерком свидимся.
– Конечно.
Епифан исчез – побежал к своим попрошайкам‑воришкам, а погруженный в свои мысли старший тавуллярий неспешно направился ближе к доходному дому. В синем небе ярко сияло солнышко, однако Алексей хмурился – за навалившимися проблемами некогда было подумать о главном – о тех троих вельможах, кто‑то из которых мог оказаться заговорщиком. Вот о чем нужно было думать, вот в каком направлении действовать, а не всякой шушерой заниматься. Хотя, оно конечно – шушера шушерой, но и о собственной безопасности позаботиться надо!

* * *

Алексей заметил их сразу – трое дюжих парняг выскочили из развалин сразу, как только старший тавуллярий, срезая путь, свернул на неприметную, вьющуюся меж кустов и разрушенных портиков тропку. Выскочили, естественно, не просто так – наверняка поджидали, насчет этого у Лешки не было никаких сомнений.
Ухмылялись нахально… Вообще‑то, позади должен быть и четвертый – перекрывать путь. Алексей резко обернулся – ага, вот он! Далеко стоит, гад – ножичком не достанешь, даже если метнуть. Да и ветер. Зато те трое… о, они подходили все ближе, явно не скрывая своих намерений.
Четверо против одного. Тут и думать нечего – либо бежать, либо – напасть первым. Бежать не получится, значит – напасть!
Громко насвистывая – якобы в полной беззаботности – Лешка наклонился у портика, подобрал подходящий камень… И, резко выпрямившись, с силой метнул его в ближайшего гопника.
Попал! Еще бы, не так‑то уж тут было и далеко.
Парнища завыл, схватившись за голову… что‑то выпало у него из руки. Что‑то? Кинжал, и довольно длинный, этакий мини‑меч!
В три прыжка Лешка оказался около остальных и, продолжая улыбаться, выхватил из‑за голенища сапога нож. Намотал на левую руку плащ.
Ввух!
Эх, жаль, лишь слегка задел. Теперь – выпад! Ах ты, не достал… Ничего!
Гопники растерянно попятились, явно не ожидая от своей жертвы подобной прыти. А Лешка нападал, развивая первый успех, и в глазах его не было ни капли жалости, при таком раскладе не до гуманизма – либо он, либо они.
Первое, что сделал Алексей, оказавшись около тупо сидевшего на земле окровавленного, державшегося за голову парня, так это ударил его ножом в сердце! А чтоб наверняка уже не встал!
И снова бросился на остальных, все время помня – позади тоже был враг. Быстро оглянулся – ага, бежит сюда… Резко отпрыгнул в сторону, пропуская пущенный кинжал… Снова обернулся. А уже никто позади не бежал! Валялся! Споткнулся, что ли? Ладно, с этим после…
Гопники, похоже, пришли в себя. Тот, что только что метнул свой клинок, схватил валявшуюся на земле палку. Ай, молодец – Лешка нарочно отступил к портику – попробуй там, размахнись. Да и вообще – среди поваленных, а местами и торчащих, колонн действовать куда как лучше!
Оп! Притаившись за колонной, Алексей резко выбросил ногу, ударив одного из парней в живот… И тут же за колонною возник тот, что с палкой! Удар! Алексей подставил обмотанную плащом руку. А ведь хороший удар! Сильный. Если б угодил в голову или хотя бы по ключице…
Выпад!
Не достал! Черт, коротковат ножичек! А у того, что лежит? Вроде подлиннее… Отвлечь внимание! Пригнуться… Перехватить нож… Метнуть!
Ловок, бродяга, ловок! Лихо отбил, ничего не скажешь.
Прыгает…
И в этот момент Лешка вдруг вроде бы как споткнулся, упал… Как раз на стонущего вражину, который начал уже приходить в себя… А локтем ему в горло! И нож, нож – к себе.
Внимание! Темная тень сзади! Метнулась, словно крылья огромной хищной птицы. Взметнулась к небу палка… увесистая такая дубина.
Лешка заскулил, закрыл лицо рукою:
– Пощади!
– Н‑на!
Дубина просвистела в воздухе… Ударила!
Прямо в лоб тому, что лежал!
А Лешка уже был на ногах – и с силой всадил в бок вражине только что подобранный нож!
Так… Похоже, остался только тот, четвертый… Алексей осмотрелся: однако, где же он? Вот, под чьими‑то шагами осыпалась земля… Ага! Явился‑таки.
Спрятавшись за колонной, старший тавуллярий покрепче сжал в руке нож. Ну‑ну, иди… Вот сейчас… сейчас…
– Господин Алексей?!
Черт! Знакомый голос.
– Я только хотел спросить, не нужна ли помощь?
Осторожное движение. Светлые вьющиеся локоны… Епифан!
– Ты как здесь, парень?
– Мои сказали – за тобой следили люди Косого Карпа. А им человека убить – раз плюнуть.
– Косой Карп?
– Есть тут такой гад. Так, помощь, я смотрю, не нужна?
Алексей усмехнулся:
– Ну, разве что… Хотя…Там, на тропке – ваша работа?
– Да, мы его угостили камнем. Теперь нескоро в себя придет.
– Вот за это – спасибо! – вполне искренне поблагодарил старший тавуллярий. И, вытерев об траву нож, предложил пройтись. – Заодно и поговорили бы.
– Хорошо, прогуляемся, – с улыбкой кивнул Епифан. – Здесь неподалеку как раз дает представление труппа Мелезии. Вот и посмотрим!
– Тебе ж работать надо?! – усмехнулся Алексей.
– Ничего, устрою выходной за‑ради праздника евангелиста Матфея.

Алексей даже не сразу узнал свою соседку – набеленное лицо, длинный завитой парик, короткая – так, что видны были коленки – туника древнего покроя. Точно так же, несмотря на прохладную по местным меркам погоду, были одеты и ее партнеры – видать, ставили какую‑то пьесу из древней жизни.
Когда Лешка с Епифаном подошли ближе к сцене – скорее, даже к балагану, устроенному из трех составленных вместе повозок, с настланными на них досками – Мелезия как раз говорила нечто проникновенное, то прижимая руки к сердцу, то воздевая их к небу:

Твоих друзей не надо нам, и денег
Я не возьму, не предлагай: от мужа
Бесчестного подарок руки жжет.

Старший тавуллярий одобрительно хмыкнул: ну до чего ж хорошо сказано! Повернул голову к Епифану. Справился – что за пьеса?
– «Медея», – тихо пояснил тот. – Старинного автора – Еврипида. Медея вот она – Мелезия, ее партнер – Язон.
– А те трое?
– А те трое – хор.
Алексей усмехнулся: маловато, конечно, для хора, впрочем – тут же все таки не Мариинский театр!

Ступай, –

в ответ на реплику партнера продолжала Мелезия.

Давно по молодой жене
Душа горит – чертог тебя заждался.
Что ж? Празднуй брак! Но слово скажут боги:
И горек будет новый брак тебе!

Тут вступили трое молодцов – хор, грянув свою песнь с неожиданной силой:

Когда свирепы Эроты,
Из сердца они уносят
Всю сладость и славы людям
Вкусить не дают!

Спектакль шел долго, почти полдня, однако, собравшаяся толпа зрителей – надо сказать, для столь трущобного райончика вовсе не маленькая – терпеливо и с неподдельным интересом наблюдала за разворачивающимся действом, коим, неожиданно для себя, Лешка тоже не на шутку увлекся – видать, сказывалось длительное отсутствие телевизора.
Кое‑что было не совсем понятно, и тогда молодой человек толкал в бок своего спутника, требуя пояснений. Тот с большим удовольствием их и давал, поначалу шепотом, а потом и все громче – увидев нескольких, повернувших к нему головы людей, тоже, видать, не очень‑то разбиравшихся в условностях сюжета.
Интересная была пьеса, с этаким философским подтекстом – народу нравилось. И Лешке – тоже, особенно последние слова, звучно произнесенные каким‑то длинным чернявым актером во время того, как трое молодцов‑хористов уже сходили со сцены:

Многое Зевс на Олимпе решает,
Но многое боги дают сверх надежды…
И то не приходит, чего ожидаем,
И новому путь открывает бессмертный –
Такие исходы бывают и в жизни.

Золотые слова, между прочим! Жизненные.
Пьеса закончилась под одобрительные возгласы и крики. Трое хористов пошли вдоль толпы с шапками – собирали деньги, уж кто сколько даст. Подавали не очень‑то щедро, однако Лешка заметил шнырявших в толпе Епифановых оборванцев, лихо шерстивших кошельки зевак.
Спросил шепотом:
– Вместе с Мелезией работаете?
Епифан неохотно кивнул.
Ну, конечно, как же еще‑то? Ясное дело – карманники обрабатывают публику в сговоре с артистами, потом выручку делят. Красота! При любом раскладе внакладе никто не остается, главное – чтобы пьеса была поинтереснее, да актеры играли б так, чтобы дух захватывало! Так и играли. Особенно Мелезия! Вот уж талант так талант – куда там всяким прочим.
Епифан вдруг дернул Лешку за руку:
– Ну, я пойду, пожалуй. Дела.
Ага, дела, как же! Сто пудов – криминальные. Впрочем, парни из шайки Епифана все ж таки только что помогли Алексею справиться с нападавшими, точнее – с одним из них. Интересно, что это были за люди? Епифан сказал – из банды какого‑то Косого Карпа. Старший тавуллярий о таком не слыхал, что и не удивительно – не мог же он знать всех мелких константинопольских бандитов, тем более – из противоположного его прежнему месту службы района. И все же, все же эти четверо не выходили у Лешки из головы. Почему они напали именно на него? Случайно? Да нет, кажется, они именно его и поджидали. А ведь Алексей был одет не очень‑то хорошо, даже, можно сказать, бедно – уж никак не тянул на хорошую – такую, что следовало бы рискнуть – добычу.
Терентий?! А очень может быть! Впрочем, какая связь между приезжими плотниками и бандой Косого Карпа? Но других‑то врагов у Алексея здесь не было, не успели еще появиться.
– Ого, и ты здесь?!
Лешка оглянулся – Мелезия! Раскрасневшаяся, веселая, красивая до невозможности!
– Ты не домой?
– Туда, – молодой человек улыбнулся.
– Так пойдем вместе!
С детской непосредственностью девушка подхватила своего спутника под руку. Из‑за серого облачка выглянуло солнце, сверкнуло лучом прямо Лешке в глаз. Старший тавуллярий невольно зажмурился.
– Ну, не закрывай же глаза! – засмеялась Мелезия. – Посмотри на меня! Да и день‑то какой хороший – распогодилось все‑таки. Улыбнись же! Радуйся!
Алексею вдруг показалось, что в голосе девушки сквозили какие‑то слишком уж радостные нотки. Показушно радостные, уместные для какой‑нибудь плохой телесериальной актриски, ничего из себя не представляющей, вознесенной на вершины славы лишь волею случая, чужих денег и доступного секса. Но Мелезия‑то была хорошей актрисой, Лешка сам вот только что это видел. Тогда почему ж она столь неискренна сейчас с ним?
Натянув на лицо самую радостную улыбку, старший тавуллярий исподволь, вполне профессионально осмотрелся вокруг. Собравшаяся посмотреть пьесу толпа постепенно расходилась, прохожие попадались все реже, вот уже слева потянулись развалины некогда великолепных портиков, от которых ныне остались лишь утратившие пышные капители колонны да поросшие бурьяном камни.
Алексей нахмурился, четко увидев, что за колоннами кто‑то прятался. Наклонился, ловко вытащив нож. Мелезия удивленно вскинула глаза.
– Тсс! Не оглядывайся, – тихо предупредил молодой человек. – За нами следят!
– Я знаю, – шепотом отозвалась девушка. – Такой чернявый, длинный.
Лешка снова оглянулся: ну да, такой и есть – чернявый, длинный, с неприятным вытянутым, каким‑то рыбьим лицом… Лицо запоминающееся. Господи, да это же…
– Да, это актер из нашей труппы. – Мелезия поджала губы. – Креонт. Тот, что только что играл Корифея. Он недавно у нас, с лета. И все это время не дает мне проходу – знает, что не замужем. К тому же – актриса, а раз актриса – значит обязательно проститутка, так ведь многие полагают.
– Так ты бы…
– Я бы пожаловалась своим, но… пока не за что. Креонт ведь на меня не нападает, просто – то ущипнет, то, словно бы невзначай, скажет нехорошее слово или предложит что‑то скабрезное… Брр! Он мне не нравится!
– Да уж, рожа, как у висельника! – немедленно согласился Лешка. – Кстати, он, похоже, ушел. Или притаился, спрятался.
– Думаю, что ушел, – девушка передернула плечами. – Я ведь не просто так к тебе подошла. Пусть Креонт видит!
Лешка натянуто хохотнул:
– Увидел, кажется.
– Ну, не обижайся, ладно?
– Да я и не обижаюсь, с чего ты взяла?
– А хочешь, я научу тебя актерскому мастерству? – посмотрев куда‑то вдаль, неожиданно предложила Мелезия.
– Актерскому мастерству?! – Алексей был удивлен.
– Ну да, ведь ты же от кого‑то скрываешься! И делаешь это весьма неумело, впрочем, я об этом уже говорила. Вот ты перекрасил волосы, отпустил бороду – и все равно видно, что это все нарочно сделано, ну, извини, не вяжется твоя всклокоченная борода с манерой держаться, со спокойными и уверенными жестами, мимикой…
Старший тавуллярий со смехом тряхнул головой:
– Что ж, ты права, наверное. Делать нечего, уж, видно, придется‑таки податься к тебе в ученики!
– Да уж придется.
Мелезия снова улыбнулась, но на этот раз вполне даже искренне, непосредственно, совсем, как беззаботная взбалмошная девчонка из какой‑нибудь богатой семьи.

* * *

Придя в доходный дом, они перекусили внизу, у бабки Виринеи Паскудницы и, прихватив с собой кувшинчик вина, поднялись к Лешке.
Яркое солнце светило прямо в окно, в комнате было тепло, даже душно. Мелезия уселась на кровать:
– Жарко как!
– Я открою окно.
– Нет! Лучше расстегни мне столу… вот эти фибулы.
Девушка быстро сняла тяжелую верхнюю одежду, оставшись в длинной тонкой тунике, вовсе не скрывавшей пленительных обводов прекрасного молодого тела, а, скорее – даже подчеркивающей их.
– Хорошо как! – Вытащив заколки, Мелезия распустила по плечам свои пышные темные пряди. – Только все равно – душно.
– Я же говорю – окно…
– Не надо…
Девушка улеглась на кровать, заложив за голову руки:
– Если тебе не трудно, Алексий, сними с меня башмаки.
– О, нет, не трудно.
Сняв с ног Мелезии башмаки из мягко выделанной козьей кожи, Алексей сел на кровать, рядом:
– Выпьем вина?
– Выпьем.
Усевшись ближе, Лешка обнял девушку за плечи и протянул кружку… Потом провел рукой по груди, чувствуя, как твердеют соски под тонкой тканью туники. Потом принялся с жаром целовать гостью в губы.
– О! – нарочно вырывалась девушка. – И все же, как у тебя жарко! Помог бы мне снять тунику, что ли…
Вот уж об этом не надо было просить – достаточно было просто намекнуть… да Лешка и сам бы все сделал и без всякого намека!
Миг – и полетела на пол сброшенная туника, и ловкие девичьи руки принялись умело раздевать Алексея… и тела соприкоснулись кожей… и словно проскочила электрическая искра…
Мелезия выгнулась, застонала, прикрыв длинными ресницами карие томные глаза, и, властно обняв Лешку за шею, притянула к себе…
– Ты… ты волшебная девушка, Мелезия!
– Я знаю…

Потом снова пили вино, и опять целовались, и снова… А уже потом Мелезия приступила к занятиям. Для начала, попросив у хозяйки кувшин горячей воды и таз, заново покрасила Лешкины волосы рыжевато‑коричневой персидской хной. Затем взялась за учебу.
– Вот ты называешь себя философом, а ведешь себя не так! Совсем не так. Ты прикидываешься провинциалом – а идешь, ни на что не смотришь. Нет, милый! Провинциалы столь целеустремленно не ходят. Остановись, осмотрись, полюбуйся портиками, колоннами, церквями. Спроси несколько раз дорогу у первых встречных прохожих, несколько раз ошибись, зайди не туда. И жесты, жесты! Побольше непосредственности, восхищения. Ты философ – значит, немного не от мира сего. Так будь же рассеянным! И поменяй взгляд – слишком уж он у тебя пристальный, жесткий.
– Что, заметно?
– Очень! И, полагаю, не только мне. Смотри и думай в этот момент о чем‑то своем, пусть взгляд твой всегда будет несколько затуманенным. Кстати, ты знаешь суть учения Плифона?
– Честно говоря, не очень‑то.
– Я тебе расскажу.
– Мелезия! Откуда ты знаешь философию?!
– Не забывай, я же актриса! И, смею думать, не особо плохая, хоть и играю в бродячей труппе. А где еще мне играть? Ты же знаешь, как относится к актерам церковь? Гонения – это не то слово! Хорошо еще – на кострах не жгут. И все же – нет занятия лучше!
Мелезия говорила с жаром, щеки ее раскраснелись, карие, широко распахнутые глаза сверкали брильянтами!
– Теперь – мимика, жесты, – покончив с философией, продолжала девушка. – У тебя жесткое, волевое лицо. Слишком жесткое для странствующего философа. Расслабься, чаще улыбайся, но не радостно‑весело, а такой, загадочно‑задумчивой полуулыбкой. Вот, попробуй… Ага! Получается. А жесты у тебя все еще расчетливы, скупы. Ну‑ка махни рукой! Ничего, если собьешь со стола кувшин или кружки – философ и должен быть рассеянным. Вот! Так! Молодец! А сейчас займемся походкой.
– Походкой?
– Да‑да, походкой. Поверь, поменять походку – значит почти полностью стать другим человеком. Перевоплотиться! Вот, смотри!
Прелестно обнаженная, Мелезия соскочила с ложа и, подбоченясь, прошлась по узкому пространству пола – от окна к двери.
– Вот так ходят гетеры! Смотри, как они выставляют напоказ свое тело… как высматривают состоятельного клиента, как стреляют глазами…
– О!!! – Лешка сглотнул слюну и протянул к девушке руки.
– Нет‑нет! – засмеялась та. – То, что ты хочешь сейчас со мной сделать – пусть будет. Но – чуть позже. Пока же – смотри и учись! Вот так ходят домохозяйки…
Мелезия выпятила вперед грудь, изогнулась и смешно засеменила ногами.
– А так – молодые девушки из хорошей семьи под присмотром тетки… А вот так – без присмотра.
Лешка не выдержал, расхохотался – уж больно весело все получалось у гостьи.
Мелезия же уперла ему палец в грудь:
– Теперь ты! Вставай, вставай, поднимайся! И не надо меня обнимать… пока…
Старший тавуллярий послушно поднялся. Правда, стесняясь, натянул штаны.
– Ой‑ой‑ой, какие мы стеснительные!
Прошелся…
– Нет, друг мой, так ходят солдаты… или узники в тюрьмах! Расслабся! Размахивай посильнее руками, не смотри так по сторонам… нет, смотри!
– Так смотреть или нет?
– Смотри, но не так!
– А как?
– Рассеянно! А не так, будто кого‑то высматриваешь! Задери подбородок повыше. Споткнись… Вот, молодец! Теперь иди сюда… Ляг рядом. Поцелуй меня… Нет, не в губы, в пупок… Та‑ак… Теперь – выше… или ниже, как ты хочешь… Зачем ты только надел эти дурацкие штаны! Сними! Нет, постой – я сама сниму. Как противно скрипит кровать… надо же, я и не замечала! А что там у нас за окном… Наклонюсь, посмотрю… О! Какие у тебя сильные руки… Ох!!!

Они провалялись в постели до самого вечера – лень было спускаться даже за ужином. И все же – пришлось, когда в дверь, слегка постучав, заглянул Епифан.
– Там, внизу, пришел Николай, – ничуть не смущаясь увиденным, торопливо поведал подросток. – Ну, тот, из секрета. Я говорил о нем.
– А! – вспомнил Лешка. – Явился‑таки, значит.
– Явился.
– Что, по мою душу?
– О тебе расспрашивает!
– Ладно! – вскочив с постели, Алексей быстро оделся. – Спущусь, посмотрю – что ему надобно. Мелезия, дождешься меня?
– Пожалуй, пойду к себе. Поучу новую роль. Лучше сам, как вернешься, заглядывай.
– Обязательно, душа моя, обязательно!
Спустившись по узкой лестнице вниз, старший тавуллярий нарочито громко потребовал у хозяйки еду:
– Ужас, до чего сегодня проголодался! Недаром еще великий Зенон Александрийский говорил – бытие определяет сознание!
Говорил ли так Зенон Александрийский или нет, Лешка не знал – но фразу сию ввернул нарочно для неприметного человечка в синем плаще, сидевшего у самой двери, на лавке. Обычный такой человек – не толстый, не тонкий, не молодой, не старый, увидишь – потом не вспомнишь. Только взгляд у него был знакомый – цепкий. Ну, точно – это и есть пресловутый Николай, кому ж еще тут рассиживать? Как бы теперь к нему подкатить, чтобы выглядело все естественным.
А не нужным оказались все ухищрения – человек из секрета подкатил первым.
– Вы, кажется, м‑мм… философ, молодой человек?
– Ну да, ну да, – помня уроки Мелезии, рассеянно обернулся Лешка. И посмотрел, как бы сквозь сидящего. – Я приезжий. Из Мистры.
– Ого, из Мистры?! – ухмыльнулся сыскарь. – Говорят, красивый город.
– О да, очень красивый! – Старший тавуллярий растянул губы в совсем уж дурацкой ухмылке. – Правда, только здесь и начинаешь понимать всю красоту и величие столицы!
– Да, Константинополь тоже ммм… красивый город. Пожалуй, ничуть не хуже Мистры, а?
– Ничуть не хуже, это вы верно подметили, господин… э‑э‑э…
– Меня зовут Николай. Как святого угодника, ммм…
– Да, как святого… А я – Алексий. Алексий из Мистры.
– Да я уж понял, что из Мистры. Вы садитесь, Алексий, не стойте… Я ведь, знаете, ммм… тоже философией увлекаюсь – приятно будет поговорить.
– И мне тоже – приятно, – похлопав ресницами, закивал головой Алексей. – Может, прихватим вина да поднимемся ко мне? Тут как‑то слишком уж шумно для философской беседы.
– Да‑да, вы правы! – Николай явно обрадовался приглашению. – Здесь очень, очень шумно.
А никакого такого шума, на самом–то деле не было, подумаешь, о чем‑то громко разговаривали зашедшие пропустить по стаканчику мастеровые. Это еще не вернулись с работы плотники! Вот уж тогда было бы действительно шумно, а так…
– Пойдемте, пойдемте, – купив у Виринеи кувшинчик вина, радостно приговаривал Алексей. – Знаете, как приятно встретить ученого человека, философа! Мы сейчас с вами, уважаемый Николай, много чего обсудим.
– Да, – согласно кивал сыскарь. – Много!
Придя в комнату, Лешка поставил кувшин на стол, с удовлетворением отмечая, что Мелезия, перед своим уходом, навела идеальный порядок. Ну – почти идеальный.
– Выпьем? – усаживаясь на колченогий табурет, предложил гость. – За праздник святого Матфея!
А разговор потом пошел вовсе не философский – Николай, иногда явно пережимая, дотошно выспрашивал Лешку о Созонтии. Мол, не видел ли, куда тот уходил, не разговаривал ли, не общался ли, случайно, за кружкой вина?
– Не, не общался, – отрицательно качал головой Алексей. – Я ж недавно только приехал.
– Да‑а‑а… – не скрывая своего разочарования, протянул Николай. – Видать, несладко приходится в чужом‑то городе? Без друзей, без знакомых…
– Смею тешить себя надеждой, что теперь у меня все же появился хороший знакомый и любезнейший друг! – Старший тавуллярий осклабился – он давно уже понял, к чему клонит навязывающийся в друзья гость – вербует в агенты, собака!
– И кто же этот ммм… друг?
– Вы, господин мой!
– А‑а‑а! – Николай довольно ухмыльнулся. – Ну да – я тебе друг. Ничего, что на «ты»?
– Ничего! Какие такие условности могут быть между друзьями?
– Конечно, никаких, знамо дело! Хочу тебя кое о чем попросить, друг мой!
– Проси, о чем хочешь! – еще шире улыбнулся Лешка и тут же поправился: – Ну, если в моих силах, конечно.
– В силах, в силах, – закивал Николай. – Как тебе здешние соседи?
Старший тавуллярий наморщил лоб:
– Сказать по правде – те еще людишки!
– Вот‑вот! – явно обрадовался гость. – И я о том же тебя хотел предупредить.
– Буду держаться от них подальше!
– Нет‑нет, ммм… – Николай тут же скривился. – Подальше не надо – не такие уж они и страшные лиходеи. Так, мелочь. Ты бы мне о них, Алексий, рассказывал иногда. Так, по‑дружески… С кем встречались, что делали, о чем говорили. Можешь с ними и выпить иногда. Только, все, что говорить будут – запоминай, после мне расскажешь!
– Все сделаю, как скажешь! Может, и у меня потом какие просьбы будут…
– Исполню, не сомневайся… Ну, за знакомство!
– За знакомство… А скажи, дружище Николай, кто тебя больше‑то интересует, не могу ж я со всеми пить – никаких денег не хватит!
Гость неожиданно расхохотался и хлопнул новоявленного знакомого по плечу:
– Ай, Алексий, понятливый же ты малый. А ято думал – простак!
– Я ж философ, друже!
– Да помню, помню… Вот что, ммм…
Немного помычав, сыскарь достал из висевшей на поясе сумы несколько серебряных монет – аспр – и широким жестом протянул их Лешке:
– На вот тебе, по‑дружески. Знаю, как одному‑то в чужой стороне приходится. Бери‑бери, не стесняйся… только вот это, ммм… расписочку мне напиши. Ты ведь грамотен?
– Обижаешь! Только вот пера и чернил у меня нет.
– Не беспокойся, я их с собой принес. Так, прихватил чисто случайно.
– Рояль в кустах… понимаю!
– О чем это ты, друже?
– Так, о своем, не обращай внимание, с нами, философами это бывает. Где расписаться‑то?
– А вон, тут, с краюшка.
Лешка подмахнул, якобы не читая… на самом‑то деле все четко разобрал – и обязательство сотрудничать, и сумму – двадцать аспр. Кстати, на самом‑то деле серебрях куда меньше было! Ну, да бог с ним, со всем этим.
– Так ты так и не сказал, дружище Николай, за кем больше всего наблюдать‑то?
– Ммм… Ну, будет возможность, за пареньком, соседом твоим, Епифан его кличут… О Созонтии его так, вроде бы невзначай, выспроси.
Ну, конечно, Епифан. Можно было догадаться. А ведь не дурак сыскарь – в нужном направлении копает. Правда, к Созонтию парень отношения не имеет… а вот к мелкой уличной преступности – самое прямое.
– И еще сильно интересует меня одна молодая особа, – негромко продолжал Николай. – Мелезией ее кличут.
– А, знаю – актриса.
– Будь с нею поосторожней, друг мой. Та еще девица, опасная, словно ехидна. Ну, – гость поднял кружку. – За праздник святого Матфея!
– За святого Матфея, – послушно повторил Алексей.
В небе за окном ярко сверкали…

Глава 6
Осень–зима 1448–1449 гг.
Константинополь

Как со всеми по порядку ты беседовал учтиво, 
И врагов, и равнодушных уловляя фразой льстивой… 
Еврипид «Ифигения в Авлиде»

…звезды.

После ухода Николая, Лешка долго не мог уснуть. Лежал, уставив глаза в потолок, размышлял о прошедшем дне, дне евангелиста Матфея. Кто же все‑таки настропалил против него парней Косого Карпа? И кто это – Косой Карп? Мелкий бандит? Крупный? Нет, если б был крупный, Алексей бы знал.
И как ловко действовали лиходеи! Еле от них отделался. Кто ж его так не любит, кто заказал? Терентий? Наверное – больше пока просто некому, ну, не успел старший тавуллярий еще никому насолить. А вот Терентий, похоже, имел виды на Мелезию, хотел – ясно чего, и добивался своего грубой силой. Кстати, в артели плотников, похоже, Терентия не очень‑то любят, если судить по словам Прохора Богунца. А ведь он будет мешать, этот твердолобый дурачина Терентий – придется решать этот вопрос, и чем быстрее, тем лучше. А что, если натравить на него Николая?! Хорошая идея, черт побери! Кстати, очень даже может быть, что Терентий как‑то причастен к смерти старика Созонтия… Хотя, конечно – вилами по воде, улик ведь никаких. Улики, улики…
Каморку Созонтия, кстати, так никто пока и не занял, заканчивался торговый сезон – не было желающих. Впрочем, бабка Виринея вела свои дела вполне даже умело, а, значит, комнате оставалось пустовать очень недолго. Потому следовало поспешить! Прямо вот сейчас… Что там, в этой каморке? Николай наверняка ее уже осмотрел… Но, может быть, что‑то от Созонтия и осталось?
Стараясь не скрипеть половицами, Лешка осторожно вышел из комнаты и замер, прислушиваясь. Уже была примерно середина ночи, может быть, даже ближе к утру – часа три‑четыре. Тишина стояла гробовая, лишь где‑то снаружи иногда лаял пес.
Вот и комната Созонтия – маленькая каморка у самой лестницы. Старший тавуллярий осторожно подергал дверь – не заперто, тут, в доходном доме бабки Виринеи Паскудницы, похоже, вообще замков не имелось – совершенно излишняя роскошь!
Черт! Дверь неожиданно скрипнула и, зараза, так громко, что – как показалось Лешке – должна была разбудить весь этаж. Затаив дыхание, молодой человек застыл бездвижной статуей… Нет! Никто ниоткуда не вышел, даже из дверей не высунулся рассерженно – какой это, мол, гад, здесь шумит, спать мешает?
Проникнув, наконец, в жилище покойного, Алексей притворил за собой дверь и, подойдя к окну, открыл ставни. С улицы сразу хлынула волна промозглого холода, и призрачный лунный свет упал на пол мерцающим медным прямоугольником. Глаза старшего тавуллярия уже давно привыкли к темноте, и сейчас он ориентировался довольно легко, да и места для осмотра оказалось так мало, что достаточно было бросить один пристальный взгляд.
Да уж, действительно – каморка: метра два на три, не более. Узкая – с тоненьким матрасом – койка, у стены – грубо сколоченный стол, ни скамьи, ни лавки, ни стульев вообще нет. Впрочем, много ли надо одинокому старику? Только кости бросить.
Лешка обшарил подоконник, заглянул под стол и под кровать. Ничего! Никаких вещей, которые можно было бы подбросить Терентию в качестве улики. Обидно! Зря, выходит, шел…
Чьи‑то шаркающиеся – крадущиеся даже! – шаги вдруг послышались в коридоре за самой дверью. Алексей замер, обернулся… Но броситься к двери не успел – та вдруг с неожиданной резкостью распахнулась, и яркий – точнее, показавшийся ярким – луч света озарил полутьму.
– Свечечку‑то повыше подними! – прищурившись, нагло попросил Лешка. – Не видно ведь ни черта.
– И что тебе нужно видеть? – прошамкала… бабка Виринея Паскудница.
Ну кому же еще‑то здесь и шататься?!
– Жаровню – что же еще‑то? Терентий, плотник, сказал – он видел такую у старика. А его ж, Созонтия‑то, все равно нет – вот, думаю, и воспользуюсь – замерз очень.
– Замерз? – старуха осклабилась. – Экий ты ушлый, как я погляжу! Жаровня, между прочим, отдельных денег стоит.
– Вот я и думаю – пошарюсь у старика, может, и забесплатно сыщу?!
– Бесплатным только сыр в мышеловке бывает! – назидательно прошамкала бабка. Потом, опустив бронзовый позеленевший подсвечник с горящей свечой, махнула рукой. – Идем. Дам тебе жаровню – имей в виду, их у меня не так много. Пока ты первый спросил, ну да зима ведь не за горами.
Вслед за хозяйкой дома старший тавуллярий спустился по лестнице вниз, в трапезную.
Велев подождать, Виринея Паскудница поставила подсвечник на стол и загремела ключами.
Ага! Значит, здесь все‑таки кое‑что запирается.
Вытащив из кладовки складную жаровню, старуха с неким торжеством вручила ее постояльцу, не забыв пояснить:
– Две аспры в день.
– Ну… не очень дорого.
– И еще столько же – за уголья.
– Да‑а, – выгребая из очага мерцающие синие угли, негромко протянул Лешка. – Выходит, соврал мне Терентий‑плотник, не было у старика Созонтия никакой жаровни!
– Это какой такой Терентий? – заинтересовалась бабка.
– Такой, на поросенка похожий, губастик, – охотно пояснил Алексей. – Я, кстати, не так давно видел, как он из каморки Созонтия выходил.
– Это когда ж ты видел?!
– Да не вспомню уже… О! Незадолго до того, как Созонтий пропал. Может, уехал куда?
– Может, и уехал. – Виринея равнодушно пожала плечами. – Хотя – заплатил недавно за неделю вперед.
– Ну, спасибо за жаровню, – встав, поблагодарил жилец. – Утром занесу деньги.
– Смотри, не забудь! – бабка махнула рукой и, когда Лешка уже подошел к лестнице, добавила нарочито безразличным тоном: – Так, стало быть, ты Терентия‑плотника у каморки старика видел?
– Да видал.
– Не ошибся? Не спутал?
– Да нет, не спутал.
Вернувшись к себе, старший тавуллярий засунул не очень‑то и нужную ему жаровню под кровать и хрипловато рассмеялся. Ага! Клюнула бабка! Теперь, не сегодня‑завтра, снова объявится господин Николай с вопросами. Ну, не может такого быть, чтобы Виринея Паскудница ему не стучала – Николай хоть и мздоимец и тот еще хмырь, но – по‑первому впечатлению, не так уж и глуп. Значит, будем ждать. Будем.

Ждать пришлось недолго. Представитель местного отделения секрета явился уже буквально на следующий день, ближе к вечеру. Не чинясь – на этаже все равно никого не было – заглянул к Алексею в комнату:
– Бог в помощь! Поговорим?
– А, Николай! Заходи, заходи, гостем будешь! Садись вот, сейчас спущусь, вина принесу… Что такой кислый? На службе неприятности?
– Слушай, Алексий… ты плотника одного, Терентия, хорошо знаешь? Он сосед твой, этажом ниже живет.
– Терентия? Так я его, к слову сказать, и совсем не знаю. Ну, в лицо только.
– Говорят, ты его видал выходящим из комнаты старика Созонтия? – решительно поинтересовался гость. – Вспомни‑ка поточнее – когда именно это было?
Лешка задумчиво поскреб затылок:
– Да третьего дня еще.
– А подрался ты с Терентием, значит, уже позже?!
Черт! Ну и старуха – уже и про драку доложила.
– Из‑за чего драка‑то вышла?
– Из‑за девчонки, – смущенно отозвался Алексей. – Из‑за чего же еще‑то?
– Актрису не поделили? – усмехнулся Николай. – И в самом деле – хороша девка. Ты ее представление видел?
– А как же! «Медею», кажется. Мне очень понравилось.
– Понравилось?! – Гость вдруг неожиданно расхохотался. – Да ты не то видел! Я имею в виду – не ту пьесу. Не «Медею», «Электру» нужно было смотреть… Впрочем, сейчас уже поздно, разве что весною теперь.
– А при чем тут весна, зима, осень? – не понял Лешка. – Какая разница, когда какую драму смотреть?
– Большая разница! – прищурив с некоторой скабрезностью левый глаз, Николай хохотнул и пояснил: – Весной и летом труппа Мелезии – ну, так эту актрису зовут, соседку твою – ставят «Электру». Приглашают танцовщиц и они – а с ними и Мелезия – танцуют голышом! Знаешь, сколько народу посмотреть приходит?
– Догадываюсь!
– Последний раз две недели назад «Электру» ставили. Старик Созонтий – сосед твой пропавший – кстати, на нее ходил.
Гость немного помолчал, а потом спросил про Терентия – мол, не замечал ли Алексей за ним чего‑нибудь подозрительного?
– Да как же я могу заметить, когда мы с ним и не общаемся вовсе! – резонно отозвался молодой человек. – Ну да, было – подрались. И все.
– А ты с ним помирись, – негромко попросил Николай. – Помирись, помирись – что смотришь?
– Постараюсь… И мне бы это… – Лешка замялся. – Для примирения ведь хорошо бы вина выпить, а Терентий, как и все плотники, пьет немало…
Гость расхохотался:
– Понял тебя, парень! На тебе двадцать аспр… Получи – распишись.
– А тут – тридцать написано.
Николай хмыкнул:
– Расписывайся, расписывайся… философ! Значит, вот как с тобою договоримся: я сюда, к тебе, больше подниматься не буду – слишком уж подозрительно. Встретимся через неделю у церкви Апостолов, на паперти, с левой стороны, идет?
– Идет. – Лешка улыбнулся и, пересчитав деньги, сунул серебришко в кошель. Не помешает!

* * *

Едва Николай успел уйти, как по лестнице загремели шаги – быстрые, радостные, легкие. И тут же раздался настойчивый стук и девичий голос спросил:
– К тебе можно?
Алексей улыбнулся:
– Заходи, заходи, душа моя! Чего вчера не пришла?
– А, устала сильно. – Мелезия, сбросив на руки Алексею плащ, беспечно завалилась на ложе, заложив за голову руки. – Кстати, Креонт ко мне больше не пристает, спасибо!
– Да не за что. – Лешка пожал плечами. – А что это за драма такая – «Электра»?
– Отличная драма! – Девушка всплеснула руками. – Ну, в самом деле – отличная! Жаль, церковь ее запрещает, говорит – срам! Ханжи! Гнусные ханжи! Ну разве можно называть срамом обнаженное женское тело?!
– Конечно, нельзя, – охотно поддержал тему старший тавуллярий. – Особенно – такое красивое, как твое! Я считаю – его вообще грех под одежды прятать!
– Ой‑ой‑ой! Вот уж не знала, что ты такой льстец!
Мелезия засмеялась и, вскочив на ноги, обняла Лешку за шею:
– Я так люблю танцевать в «Электре»! Голой! Без всякой одежды.
– Жаль, я не видел.
– Зато все здешние жильцы перебывали на представлении! Даже старик Созонтий… и этот еще, Анисим Бельмо, которого потом зарезали. Послушай‑ка! Я сейчас станцую для тебя! – Мелезия раскраснелась и азартно потерла руки. – Нет, в самом деле, станцую – покажу небольшой отрывок. Что ж ты стоишь? Помоги‑ка расстегнуть фибулы… Кстати, знаешь, кто автор? Еврипид! Тот самый, что и в «Медее». Просто он мне очень нравится.
– Так ты сама выбираешь драмы? – Алексей с видимым удовольствием помог девушке снять тяжелую столу… а затем – и тунику!
О! И в самом деле, столь прелестное тело не стоило прятать под грудой одежд!
– Ну, смотри же и слушай! – Мелезия изогнулась, хлопнула в ладоши, пробежалась к двери, на миг застыла и медленно‑медленно обернулась:

О, душа не рвется, девы,
Из груди моей к веселью,
Ожерелья золотого
Не хочу я…

Прыжок – почти что шпагат! И снова легкая пробежка, и торжественно‑застывшая поза:

И с тобою
Никогда меж дев аргосских
В хороводе я не буду
Ударять ногой о землю.
Пляску мне заменят слезы…

С надрывом произнося последнюю строчку, Мелезия уселась на пол, обхватив колени руками, опустила голову…
Лешка не выдержал, нагнулся, поцеловал девушку в спину, прямо между лопаток… Обнял…
Мелезия обернулась, подняла глаза:
– Ну, как тебе?
Вместо ответа Алексей с жаром поцеловал ее в губы… чувствуя ответный жар и томление прекрасного молодого тела.
– Иди же сюда… – обнимая его за шею, шептала девушка. – Иди же…
Полетела на пол одежда, и широкое ложе приняло в свои объятья любовников…

Лишь только на следующий день Алексей смог наконец‑то заняться своим непосредственным делом – заговорщиками. А для того пришлось напрячься – имена и должности всех трех подозреваемых старший тавуллярий помнил хорошо, как и их местожительство, а вот для того, чтобы собрать кое‑какие первоначальные сведения, пришлось попотеть. Двух из этой троицы Алексей «обрабатывал» сам, а вот третьего пришлось поручить Епифану, точнее – его малолетним преступникам, поскольку третий подозреваемый, протовестиарий Харитон Гаридис, проживал в своем особняке близ площади Тавра – а там Лешку знала почти каждая собака.
Епифану Алексей сказал, что о Харитоне его просил выяснить один хороший знакомый из Мистры.
– Он, видишь ли, интересуется, можно ли иметь с этим господином коммерческие дела, – пояснил старший тавуллярий и отдельно, особо подчеркнув, предупредил, что действовать надобно осторожно и хитро – слишком уж высокую должность занимает сей вельможа, и возможностей у него – полно, так что на глаза лучше не попадаться ни ему, ни его слугам – мало ли какие потом могут быть последствия, кому же понравится, что за ним следят да наводят справки?
– Не учи меня работать, господин философ! – язвительно отозвался Епифан. – Уж будь уверен, мои парни не подведут. Да, может быть, я и сам лично схожу, посмотрю, что это за вельможа? Ну если дело вдруг окажется трудным.
Искренне поблагодарив парня, Лешка принялся за работу и сам, первым делом наведавшись на тихую, усаженную тополями и липами, улочку близ церкви Хора, где и проживал некий господин Эраст Никомедис, знатный патрикий, управляющий дворцовыми конюшнями и выездами базилевса.
К большому удивлению старшего тавуллярия, дом сего достопочтенного вельможи отнюдь не утопал в роскоши, производя впечатление некого вполне затрапезного и даже полузаброшенного жилища – облезлые, давно требующие свежей штукатурки стены, потемневшие от времени ворота, обитые ржавыми железными полосами, за воротами, за высокой кирпичной оградой, виднелся обширный сад, больше похожий на лес – настолько буйно разрослись там кусты и деревья, давно требующие самого радикального вмешательства садовника.
Да‑а, как все запущено! Одно из двух – либо в этом, с позволенья сказать, дворце господин патрикий не проживает, либо вышеуказанный господин – изрядный скупец, экономящий буквально на всем.
Отыскав поблизости небольшую таверну, Лешка уселся снаружи, за длинным, вытащенным на улицу столом под синим полотняным навесом. Светило – но не очень‑то грело – солнце, впрочем, холодно не было – старший тавуллярий еще вчера прикупил зимнюю шерстяную накидку. Теплую.
Ввиду раннего времени – еще до полудня – посетителей в таверне была мало, зато с выбранного Алексеем места хорошо просматривался нужный ему особняк, у ворот которого как раз появился коренастый бородатый мужчина с большой сумой за плечами, по виду – мастеровой.
Хозяин таверны как раз принес заказанное вино.
– Любезнейший, – старший тавуллярий придержал его за рукав. – Этот вон, там, у ворот – не столяр, случайно? Я как раз ищу хорошего столяра.
– Столяр? – кабатчик обернулся в указанную Лешкой сторону и хмыкнул. – Нет, это не столяр, это Илларион, стекольщик. Стекольщик вам не требуется?
– Требуется и стекольщик, – тут же кивнул Алексей. – А дорого ли он берет?
– Как сговоритесь.
Стекольщик между тем вошел в распахнувшиеся – и тут же быстро закрывшиеся – ворота.
– Верно, этот Илларион – не очень‑то хороший мастер, – хмыкнул старший тавуллярий с некоторым оттенком презрения. – Не очень‑то богатые у него клиенты, судя по дому.
– Ха! Не богатые?! – трактирщик всплеснул руками, словно бы оскорбленный в самых лучших своих чувствах. – Да знаете ли вы, мой господин, что в этом доме – да, действительно, неказистом с виду – изволит проживать очень важный богач и вельможа господин Никомедис?! Управляющий дворцовых конюшен!
– Да что вы говорите?! Сам господин Никомедис?!
– Он, он.
– Что же он не отремонтирует свой дом?
– Хэ! – трактирщик хмыкнул. – Да вся округа знает, что господин Никомедис – изрядный скупец. К тому же живет затворником, никого к себе не пускает.
– Ай‑ай‑ай, – скорбно поджав губы, Алексей покачал головой. – Затворником! Как же так можно‑то?
– У богатых – свои причуды. А с Илларионом я вас сведу, если захотите. Ну – со стекольщиком.
– Да‑да, конечно. Наверное, я его тут и подожду.
Стекольщик, коего пришлось ждать не так уж и долго, полностью подтвердил все слова владельца таверны. Да, действительно, господин Никомедис был очень скуп и прижимист и никого к себе не пускал.
– И рамы я ему вставлял – самые дешевые, – пояснил стекольщик. – Старые‑то совсем рассохлись.
– И как заплатил?
– Да уж заплатил, куда ему деваться?
Простившись со стекольщиком, старший тавуллярий задумался. Скупой, говорите? Затворник? Неплохое прикрытие для заговорщика или шпиона – попробуй‑ка, выясни о человеке хоть что‑то конкретное, когда он никуда – кроме как на службу – не ходит, и нет у него никаких друзей, ни знакомых.
Составив вполне определенное мнение о господине Никомедисе, Алексей быстро зашагал к Влахернской гавани, где нанял повозку и поехал на другой конец города, к церкви Иоанна Студита. Там, невдалеке от церкви, на Каштановой улице должен был проживать еще один фигурант дела о заговоре – некий Агафон Карабис, выходец из Эпира, не так давно выбившийся в люди провинциал‑нувориш, сделавший себе состояние на торговле известняком и лесом. Ну, этот так, официально, откуда у этого Агафона на самом деле деньги – Лешка пока не знал, потому как в свое время сие прояснить не успел. И еще – господин Карабис был вхож в высшие дворцовые круги. Как уж это получилось – не ясно, но вхож.

Вот уж у Карабиса оказался дворец так дворец! Огромный, с выставленным напоказ богатством в виде древних статуй, расставленных по краям широченной лестницы, спускавшейся к широкой площади, огороженной решетчатой оградой. За оградой виднелся цветник, посыпанные белой мраморной крошкой дорожки и тщательно постриженные деревья. Ворота, как и крыша, резали глаза безумно расточительной позолотой. И зачем так выпендриваться? Вдруг – турки придут? Значит что же, выходит, господин Карабис турок не боится? А, быть может, он их и ждет? И ждет активно – участвуя в заговоре.
Шикарная, запряженная шестеркой белых лошадей повозка лихо подкатила к воротам, едва не обдав несколько замешкавшегося Лешку грязью. Углядев хозяина, слуги с той стороны бросились отворять ворота. Старший тавуллярий попятился, отошел в сторону и, выбрав местечко поудобнее – за каштаном – стал наблюдать дальше.
Вот повозка остановилась перед самым крыльцом. Кто‑то из слуг, подбежав, с почтением помог хозяину выйти. Да‑да, похоже, это и был сам хозяин, господин Агафон Карабис – здоровенный малый с несколько обрюзгшим надменным лицом и хищным – большим и горбатым – носом.
– Вина! – не успев сойти, громко заорал он. – Вина мне! Да самого лучшего – родосского!
Слуги тут же принесли изрядный бокал на золотом подносе. Выпив, Агафон довольно рыгнул и с шумом высморкался, после чего скрылся в дворцовых покоях.
Занятный господин. Из тех, кто вполне искренне полагает, что с деньгами весь мир в кармане.
После ухода Карабиса Алексей еще немного постоял, любуясь куполами окрестных церквей, а затем поехал обратно к Влахернской гавани вдоль старой стены Константина. Расплатившись с возницей, вышел недалеко от церкви Апостолов и, на ходу размышляя, неторопливо пошел к себе.
Чудный, чудный выпал денек, из тех, что называют последним приветом золотой осени – теплый, безветренный, с высоким, по‑летнему синим небом. Кругом пахло жареными каштанами и рыбой. В многочисленных харчевнях уже сидели посетители, пируя за выставленными на улицу столами, играя, бегали друг за дружкою дети, а почтенные матроны, покрикивая на сопровождавших их слуг, возвращались домой с рынка.
Как раз закончилась обедня, и Лешка в который раз уже укорил себя – вот, опять не успел зайти. Из церкви Апостолов выходили люди, к которым тут же подбегали нищие, христорадничали, кричали.
Черт! Показалось вдруг – вот только что, сейчас – мелькнуло в толпе знакомое лицо: некоего Зевки, бывшего Лешкиного агента и старого знакомого. Хотя… Нет, что тут ему делать‑то? Показалось, бывает…
Алексей вдруг вспомнил Мелезию, вернее, тот успех, каким пользовалась в постановке ее труппы драма Еврипида «Электра». Наверное, самому автору подобный успех и не снился… как, впрочем, и откровенно эротическая трактовка драмы.
Увидев выходящего из церкви Епифана, старший тавуллярий махнул рукой. Парнишка кивнул, подошел ближе:
– Вызнали кое‑что. Ты – домой?
– Пожалуй.
– Идем вместе. По пути расскажу.
Если верить Епифану, третий фигурант Лешкиного дела, протовестиарий Харитон Гаридис был просто «душа‑человек», по крайней мере, так показалось юноше при первом поверхностном взгляде. Истинный аристократ, Харитон, в отличие от нувориша Карабиса, не нуждался ни в чем, особо подчеркивающем его статус. Все было и так ясно – по манере держаться, по обхождению и начитанности слуг, по изысканным, подобранным с большим вкусом одеждам, да по много чему еще. Как удалось выяснить Епифану и его мальчишкам, Харитон Гаридис, кроме удобного трехэтажного дома (отнюдь не дворца) с обширным ухоженным садом, имел великолепную библиотеку и даже домашний театр. А кроме того, периодически устраивал всякого рода приемы, на которых приглашал не только близких друзей, но и знаменитых проповедников, философов, ученых.
И это тоже было очень удобно для возможного заговорщика – а ну‑ка, такие обширные связи!
В общем, ко всем троим следовало присмотреться как можно тщательнее. Этим и собирался заниматься Алексей в самое ближайшее время, кроме того, следовало позаботиться и о собственной безопасности, не очень‑то Лешка верил в душевное благородство таких людей, как плотник Терентий. Этот парень наверняка затаил злобу, да и Мелезия жаловалась, что он опять приставал. Правда, и убивать его не хотелось, старшему тавуллярию вообще убивать никого никогда не хотелось, если была хоть какая‑то возможность решить дело иначе. В отношении Терентия такая возможность была – подозрения сыскаря Николая. Следовало их еще более распалить, и как можно быстрее.
Вот этим‑то Лешка и занялся буквально на следующий день. Да и пора было – труп Созонтия все ж таки обнаружили – буквально вчера – и теперь всем было ясно, что несчастного старика убили.
Пошатавшись на Артополионе, представлявшем собой нечто вроде центрального городского рынка, Алексей прикупил серебряное – недорогое, но приметное – колечко с резным изображением какой‑то музы, после чего и принялся дожидаться Терентия. Знал – тот всегда заходит в дешевую забегаловку неподалеку от площади при церкви Апостолов. Знал также – и какой тропинкой ходит. Туда и подбросил кольцо, укрывшись за развалинами старинного портика. Терентий не отличался особым умом, во всех случаях полагаясь лишь на собственную силу, которой, надо сказать, Господь его не обидел, правда, в ущерб всем прочим качествам.
Не сообразил, бродяга, что просто так серебряные кольца по улицам не валяются! Увидав приманку, наклонился, оглянулся воровато – подобрал! Подобрал, собака! Верно, подумал – в сказку попал. Так и надел на палец – Лешка специально по размеру кольцо подбирал, чтоб влезло.
А через пару деньков старший тавуллярий, как и договаривались, встретился у паперти с Николаем. Подмигнул, мол, есть новости.
– Ну? – зайдя в укромное местечко за кустами жимолости и акации, нетерпеливо потер руки сыскарь. – Что слышно о старике Созонтии? Что там болтают о его смерти?
– Болтают разное, – Алексей улыбнулся и понизил голос: – У Созонтия, говорят, кольцо было недешевое.
– Что еще за кольцо?
– Даже я видал… Серебряный перстенек с музой. Не так и дорогое, сколько чем‑то старику памятное. Вот на него‑то кое‑кто и польстился.
– Кто? Кто? – Николай насторожился, словно почуявшая близкую добычу борзая.
– Говорят, у кого‑то из плотников – ну, что у нас в доходном доме живут – похожий перстенек видали.
– Говорят, говорят, – недовольно буркнул сыскарь. – Неправильно ты мне докладываешь, друже Алексий! Поточнее надо – кто сказал, когда, при каких обстоятельствах? Понятно?
– Понятно, – Алексей согласно кивнул.
– Ты вот что, – Николай оглянулся по сторонам и понизил голос: – Вызнай точно – что там да как. Кто этот перстень у старика Созонтия видел – я так, к примеру, его не запомнил – да точно ли такой у плотника?
– Сделаю, – приложив руку к сердцу, уверил Лешка. – Когда доложить только?
– К воскресенью успеешь?
– Успею.
На протяжении всего вечера старший тавуллярий, словно бы невзначай, заводил разговор о несчастном старике и перстне, который якобы у него видел. Об этом он говорил и с Мелезией, и с Епифаном, и с Виринеей Паскудницей.
В воскресенье, как и было условлено, доложил обо всем Николаю, и в тот же день, к вечеру, Терентий исчез. Отправился после обедни в харчевню, да так больше его никто и не видел. Сами плотники болтали разное, а артельный старшой Прохор Богунец так прямо и заявил – мол, подался парень к туркам, там за плотницкую работу не в пример лучше платят.
– Он ведь давно о турках подумывал‑то!
И лишь Лешка знал правду, вполне даже осознавая, что подкинутая им версия – хиленькая. Однако и она могла сильно осложнить жизнь такому тупому человеку, как Терентий. Ну как он будет оправдываться‑то? Скажет, что нашел перстенек на тропинке? Детский лепет! А был ли такой перстень у Созонтия, нет ли – теперь уж никто наверняка не скажет. Так что на какое‑то время о Терентии можно забыть. Пока. А потом, ежели вдруг объявится – так другую пакость придумать. Запросто! А и поделом – не приставай охально к красивым девушкам!
В понедельник, тоже уже под вечер, Алексей спустился вниз, за вином. Уселся за стол, в ожидании возвращения Мелезии заказал яичницу с луком. Бабка Виринея Паскудница, поймав на лету серебряху, тут же спроворила ужин:
– Кушай на здоровье, Алексий. Слыхал новость – Терентий‑то, плотник, говорят, к туркам подался!
– Да неужто к туркам?
– К ним, к ним, – ухмыляясь, заверила бабка. – У него. У Терентия‑то я сама кольцо приметливое видала, про которое ты говорил. Так, знаешь что?
– Что?
– Кольцо‑то это – с убитого Созонтия снято!
– Быть такого не может!
– А вот, может, оказывается! Прости, Господи, что‑то не везет мне никак с постояльцами, – бабка набожно перекрестилась на висевшую в углу икону. – Один – к туркам сбег, да еще – и убивец, оказывается, двое землячков – лежат в землице сырой.
– Кто‑кто? – с аппетитом уминая яичницу, осведомился Лешка. – Какие еще землячки?
– Созонтий с Анисимом Бельмом, – охотно пояснила старуха. – Они ведь земляки были, оба с Никеи.
– С Никеи? Так там же турки.
– Вот и они – с туретчины. На вельможу турецкого работали, каменотесами – дворец ему строили, потом вот Бог помог, сбегли. А здесь вот смертушку свою и нашли, прости, Господи!
Алексей лишь руками развел:
– Бывает. Судьба вообще очень несправедливая штука. Епифан! – Лешка позвал прошмыгнувшего к лестнице отрока. – Мелезию не видал, не приходила?
– Нет, не приходила еще. С утра видал – она с тобой поговорить хочет. Жаловалась – Креонт к ней снова вяжется, – поднявшись на третий этаж, Епифан остановился перед дверью своей каморки и просительно оглянулся на Лешку: – Можно, я к вам с Мелезией сегодня зайду? Посидим, поболтаем, вина выпьем.
Алексей хохотнул:
– А что, к зазнобе своей не пойдешь сегодня?
– Сегодня не пойду, – нахмурился юноша. – Дождь, да что‑то простудился. Чихаю! Да и отец ее со службы ненадолго вернулся – ух, и строгий же! Держит дочерей взаперти, ровно монашек. Ладно, младших, так еще и Ларису – старшую.
– Все правильно, за старшими‑то как раз и нужен глаз да глаз. А кто отец‑то?
– Десятник с Золотых ворот.
– Поя‑а‑атно…
Сидеть одному в комнате было нерадостно и, в ожидании Мелезии, Алексей снова спустился вниз, к бабке.
– Что, господин мой, вино кончилось? Возьмешь кувшин? Хорошее, почти что родосское.
– Ага, почти… Нет, за вином Епифан спустится.
Лешка вышел на улицу, постоял под навесом, дожидаясь актрису. Дождался – Мелезия, не обращая никакого внимания на моросящий дождь, медленно брела по узенькой улочке. Распущенные, ничем не покрытые, волосы ее намокли, с плаща стекала вода.
– Вечер добрый! – еще издалека поздоровался Алексей.
Девушка подняла глаза, улыбнулась:
– А, это ты!
– А ты думала кто – Креонт? Епифан говорит – ты на него жаловалась. Что, опять пристает?
– Да нет. – Мелезия пожала плечами. – С глупостями всякими не пристает. Только вот все расспрашивает про наш доходный дом – что, мол, там, да как. Видать, комнату на зиму снять хочет. Ой, не нужно его здесь! Не хочу, не желаю.
– Ну, так он, верно, услыхал про убийства, вот и решил выяснить – безопасно ль тут жить? Да любой бы полюбопытничал.
– Нет, он еще и раньше об этом спрашивал. До того даже, как Анисима зарезали… или сразу после. Что, мол, у старухи Виринеи за комнаты, как расположены, да кто где живет.
– Понятно. Епифан посидеть сегодня предлагает. Вина, говорит, попьем, поболтаем.
Девушка улыбнулась:
– Посидим, чего ж? Я из новой драмы вам кое‑что почитаю. Только сначала зайду к себе, переоденусь.
– Давай.
Алексей все же прихватил вина – чтоб потом сто раз не бегать. Поднялся, толкнул дверь вперед… И тут же почувствовал сквозняк! Кто‑то распахнул ставни. Епифан? Так он же простужен! Нет, не Епифан…
– Закрывай дверь – продует! – недовольно пробурчали из темноты. – Да поплотнее.
Алексей присмотрелся и увидел по‑хозяйски усевшуюся на кровати фигуру. Лица было не разобрать – темно, лишь видно было широкую окладистую бороду.
– А ты вообще кто такой‑то?
Гость усмехнулся:
– Люди Косым Карпом кличут. Дело у меня к тебе, за нож не хватайся…

Глава 7
Зима 1449 г. Константинополь

Передо мной откроется защита, 
На тайную стезю убийства молча 
Вступлю тотчас. 
Еврипид «Медея»

…Все равно не успеешь!
Оп! А Косой Карп вовсе не был раззявой – у дверей таились еще двое! Дюжие молодцы, вроде тех, что напали на Алексея у старого портика. Не тратя времени на лишние разговоры, ухватили за локти, охлопали – вытащили из‑за пояса кинжал в простых ножнах. Дурачье! Даже голенища сапог не догадались прощупать.
– Посадите его! – быстро распорядился главарь.
Молодцы подставили Лешке табурет, усадили, сами бдительно встали поодаль.
– Зачем ты убил моих людей? – задав прямой вопрос, Косой Карп угрюмо хмыкнул. – Только не лги, что не убивал. Один из них все ж таки выжил.
– Твои люди? – Старший тавуллярий ухмыльнулся, лихорадочно соображая – как сейчас быть. Пока – потянуть время. – А‑а‑а! Это, наверное, те разбойники, что на меня напали! Я только защищался, смею уверить.
– Кто тебя послал?! – задал новый вопрос главарь шайки. – Отвечай! Быстро!
– Не понимаю вопроса!
– Ах, не понимаешь? – Косой Карп неожиданно захохотал. – Изволь, поясню. Ты так ловко расправился с моими парнями, что даже неприлично говорить. Что, этому учат в философических школах?
– Там много чему учат. К тому же – я бывший акрит.
– Угу, угу. – Бандит покачал головой, как показалось Алексею, издевательски. Потом, не говоря ни слова, встал, высунулся в распахнутое окно и негромко сказал:
– Давайте! А вы… – Косой Карп посмотрел на парней. – Зажгите свечу.
Один из молодцев застучал огнивом, а в окне… в окне показался четвертый!
Влез, недовольно – и даже как‑то испуганно – пыхтя. Обернулся – такое впечатление, что с улицы его подталкивали копьями.
Дрожащее желтое пламя наконец озарило каморку.
Лешка пристально всмотрелся в нового незваного гостя… и еле подавил крик! Это был молодой парень лет двадцати – худющий, лопоухий, кудрявый… И хорошо – очень хорошо знакомый старшему тавуллярию – представитель преступного мира по имени Зевка! Не от «Зевса», от «Зевгарата» – крестьянина.
Под глазами у парня фиолетились крупные синяки, нижняя губа была в кровь разбита.
– Ну? – ухмыляясь, обернулся к нему Косой Карп (при свете свечи стало видно, что он и впрямь сильно косил на левый глаз). – Скажи нам, Зевгарий, кто ж это все ж таки такой? А?
Один из бандитов вытащил короткий меч. Зевка испуганно попятился и жалобно посмотрел на Лешку:
– Клянусь, они меня заставили, Алексей! Уж так вышло…
Старший тавуллярий четко прикидывал ситуацию, понимая – промедление сейчас смерти подобно. Впрочем, как и излишняя спешка. Неважно, как люди Косого Карпа отыскали Зевку – или тот каким‑то образом оказался связан с их шайкой, – ясно одно: Зевка им все, или почти все, рассказал – в том у Алексея не было никаких сомнений, слишком уж нестойким парнем был его давний криминальный знакомец, когда‑то работавший на знаменитого лиходея Леонидаса Щуку.
Ждать… Немножко выждать. Сейчас ведь должен кто‑то прийти – Епифан или Мелезия, а то и оба вместе. Вот – стукнут в дверь, отвлекут бандитов, тогда…
Лешка намеренно почесал колено, готовясь к решительной схватке…
– Говори же! – вскричал Косой Карп, бросив на Зевку взгляд, полный ярости и злобы. – Говори же все, ибо иначе, клянусь…
Бахх!!!
С грохотом, от удара ноги, распахнулась дверь – и в комнату влетел сверкающий огненный шар! Опешившие бандиты в изумлении уставились на такое чудо…
– Окружай! – громко закричали из коридора.
Алексей нырнул рукой в голенище, вскочил… Косой Карп, зарычав, бросился на него – и нашел свою смерть.
Вытащив кинжал из груди разбойника, старший тавуллярий сразу же напал на одного из молодцев – теперь главное было спешить, не дать опомниться. На третьего бандита неожиданно набросился Зевка – ухватил за шею, начал неумело колотить ногами, приговаривая:
– Вот тебе! Вот!
Звякнули клинки – это Лешка быстро отбил вражеский меч. Хорошо хоть из‑за узости помещения и относительного многолюдства бандит не смог развернуться в полную силу! Хотя орудовал мечом довольно умело – Алексей еле успевал увертываться. Нет, с этим парнем определенно нужно держать ухо востро!
Выпад! Лешка дернулся в сторону, чувствуя, как острый клинок раскровянил руку. Черт! Что против меча засапожный нож? Так, игрушка… Позади, у дверей, возились со вторым бандитом Зевка и пришедший к нему на помощь Епифан. Впереди, под ногами, валялся окровавленный труп Косого Карпа. Поставив на него левую ногу, вражина, торжествуя, занес меч…
Деваться было некуда!
Разве что…
Алексей упал на кровать, на спину и резко выбросил вперед обе ноги, ударяя противника в живот! Тот согнулся, выронил меч, упал на пол… И неожиданно запросил пощады!
Быстро подобрав упавший клинок, старший тавуллярий обернулся к остальным участникам сватки: те, похоже, дрались врукопашную и, наверное, следовало им сейчас немножко помочь. Вот только что делать с…
Дернулось пламя свечи. Выпрямился, словно пружина, валяющийся на полу лиходей и, вытянув вперед руки, одним прыжком, рыбкой нырнул в окно! Смелый парень – кости уж точно не соберет. Впрочем, черт с ним…
Выглянув в окно, старший тавуллярий едва не получил в глаз стрелу и поспешно захлопнул ставни. И немедленно бросился к дерущимся – заломил лиходею руку, встряхнул, приставил нож к горлу:
– Кто просил Карпа убить меня?
– Пусти‑и‑и… – задыхаясь, прохрипел разбойник.
Алексей, однако, был сейчас не склонен к любому проявлению гуманизма. Нажал на нож чуть сильнее:
– Ну?!
– Сейчас – никто, – тихо признался бандит. – Карп хотел отомстить. К тому же ты – из сыскного.
– Ты сказал, – старший тавуллярий оглянулся на Зевку.
– Они меня пытали, – смущенно улыбаясь, развел руками тот.
Лешка снова посмотрел на пленника:
– А тогда, в портиках? Кто просил? Терентий?
– Я не знаю… не знаю, как его зовут. Такой, противного вида парень, плотник…
– Ясно! Убийство старика Созонтия и Анисима Бельма тоже на вашей совести?
– Нет! Нет! Это уж точно не мы!
Алексей кивнул на окно:
– Там, снаружи, сколько?
– Двое, не считая Маргула. Ну, того парня, что только что выскочил. Еще на улице – четверо. Они сейчас пойдут на штурм – выручать Карпа.
– Ах, выручать? – Старший тавуллярий презрительно хмыкнул и, взглянув на парней. приказал: – А ну, свяжите этого, да покрепче. Выручать, ну надо же! Знаю я бандитскую выручку – небось, рады по уши, что пристукнули главаря. Сейчас готовятся драться за освободившееся место! Что смотришь? Я не прав, что ли?
– Они еще точно не знают, что Косой Карп мертв.
– Ах да, не знают… – Алексей без всякой жалости пнул ногой труп. – Так пускай узнают! А ну, ребята, давайте‑ка его – в окно!
Так и сделали! Распахнули ставни…
– Осторожнее, у них лучник!
Подняли тучное тело… И‑и‑и – опа! Выбросили вон!
Слышно было, как труп лиходея тяжело шмякнулся оземь.
Епифан зябко потер руки:
– Туда и дорога!
– Подберут! – неожиданно уверил пленный. – Всяко захотят удостовериться.
– Зевка, что у них за шайка? – задумчиво поинтересовался Алексей. – Большая?
– Да нет. – Зевка презрительно хмыкнул. – Всех лучших людей там уже перебили, осталась одна шушера. Без Косого Карпа, думаю, они быстро загнутся, если никто к рукам не приберет.
– Шушера? – заинтересованно переспросил Епифан. – А что за шушера?
– Эй‑эй! – Старший тавуллярий сурово погрозил ему кулаком. – Ты мне тут новую банду‑то не сколачивай!
– А я что? Я ничего. – Юноша явно смутился. – Просто так спросил.
– Ага, просто так – ври больше! Кстати, как это ты с огнем‑то придумал?
– А. – Епифан рассмеялся. – Взял вина, подхожу к твоей двери – слышу, голоса. Сквозняк! Пришел тихонько обратно к себе, выглянул в окошко, вижу – лестница. Ну, думаю – плохо дело! Точно – разбойники, кто же еще‑то будет по окнам лазать? Спустился вниз, сказал бабаке. Что ты срочно всех плотников в гости к себе звал – так, как придут, чтоб шли! Заодно прихватил масла – подумал вдруг, что хорошо б лиходеев отвлечь. Надрал из матраса соломы, тряпок. Скрутил, пропитал… Ну, дальше ты видел. Неплохо получилось, правда?
– Да уж, неплохо. – Алексей согласно кивнул и перевел взгляд на Зевку. – Значит, говоришь, в банде Карпа почти никого толкового не осталось?
– Нет.
– Тогда надо подумать, что делать с этим?
Усаженный на табурет разбойник – сильный молодой парень с разбитой губой – прищурился.
Лешка уселся на кровати напротив:
– А? Что с тобой делать, говорю? Убить? Ну это, думаю – лишнее. Да и не палачи мы. Передать в руки правосудия?
Пленник дернулся.
– Так нам лишний шум ни к чему.
– Так что же, отпустить его, что ли? – усмехнулся Епифан. – Экий ты доброхот!
– А ведь верно ты сказал, парень! – Старший тавуллярий неожиданно расхохотался. – Вот именно, что отпустить! Ничего другого нам ведь и не остается. Сам посуди – убить, так это нужно потом избавляться от трупа, сдать в сыскной секрет – опять же возни много. Так что придется взять с него клятву, чтоб нам не вредил, да отпустить. А?
– Поклянусь чем угодно! – истово дернулся лиходей. – Христом‑Богом. Богородицей‑Девою… Да вы мне к чему? За Косого Карпа мстить? Так я, наоборот, тому и рад, что нашел сей упырь наконец свою смертушку, котлы адские!
– Тебя как звать‑то? – почесав за ухом, перебил пленника Лешка.
– Евстафием кличут.
– Вот что, Евстафий… Мы тебя сейчас отпустим. Но не просто так… Вызнаешь мне кое‑что об одном человечке…
Алексей лихорадочно думал – о ком? Кого бы такого назвать, чтоб не очень и был нужен, ведь этому лиходею Евстафию верить – себе дороже. Кого бы… Просто так, чтоб проверить… Гм‑гм… За бабкой Виринеей Паскудницей, что ли, пусть последит? Нет, за бабкой – слишком уж стремно. О! Тот чернявый парень, что приставал к Мелезии. Как его… Креонт! Да‑да, именно так его и зовут. Как героя из драмы великого Еврипида.
– Креонт? Актер из труппы? – Евстафий серьезно кивнул. – Запомнил. Найду. Выясню… Слушайте, а вы меня и в самом деле отпустите?!
Лешка махнул рукой:
– Развяжите его, парни. Ну? Кому сказал?
– А он на нас не бросится? – опасливо поежился Зевка.
– Не бросится, – успокоил его Алексей. – Кстати у меня к тебе, Зевгарий, много вопросов есть. Сегодня и побеседуем.
– Клянусь! – Растерев затекшие руки, Евстафий опустился на колени перед висевшей в углу иконой. – Клянусь не таить на вас зла. Поручение – выполню.
Разбойник медленно поднялся на ноги:
– Так я что – пойду?
– Иди, иди, парень! Встретимся через неделю на паперти у церкви Апостолов. Сразу после обедни.
Лиходей вышел, до сих пор, похоже, и не очень‑то веря, что так легко отделался.
– А я б его лучше убил, – посмотрев ему вслед, тихо промолвил Епифан.
– Злой ты, Епифане, безжалостный! – укорил парнишку Алексей.
И, посмотрев на Зевку, указал:
– А ну‑ка, замой кровь, скоро гости придут.
– Какие еще гости? – Зевка удивленно хлопнул глазами.
– Одна хорошая девушка, – подмигнув Епифану, засмеялся старший тавуллярий. – И между прочим, замечательная актриса.
– О! – Прислушавшись, Епифан поднял вверх указательный палец. – Похоже, идет уже!
За дверью и в самом деле послышались шаги. И чьи‑то грубые голоса.
Настойчивый громкий стук.
– Не заперто!
Дверь распахнулась – и в комнату, весело ухмыляясь, вошел… старшина артельщиков Прохор, в компании с несколькими плотниками, каждый из которых держал в руках объемистый кувшин.
– Хозяйка сказала – ты нас срочно в гости звал!
– Звал?! – Лешка посмотрел на Епифана и хмыкнул. – Ах, да‑да, звал, заходите.
– Зашли уж. Слушай, у тебя закусить чем найдется?
– Ничего себе, актриса! – с тряпкой в руках обалдело протянул…

Глава 8
Зима 1449 г. Константинополь

Оба еще безбороды; 
не стрижены длинные кудри… 
Аврелий Немесиан «Эклога 2»

…Зевка.

Этого парня Алексей собирался использовать – ну, раз уж он объявился, так куда же его девать? Конечно, пускай поработает. Тем более – должен! Это ж он помогал Косому Карпу!
– Да я им и попался‑то, можно сказать, случайно, – шмыгая носом, оправдывался Зевка. – Не у того кошель срезал – он Карпу пожаловался. Тот людей послал… И надо ж такому случиться – я как раз тебя увидал на паперти у церкви Апостолов.
– Так ты что – уже в этом районе промышлял?
– Так уж вышло. Понимаешь, меня с площади Тавра вынудили убраться… да и вообще – со всех старых мест. Бывшие дружки, чтоб им пусто было… Ну, вот, увидал – думаю, ты или не ты! Пошел, хотел подойти уж было – а тут и Карп нарисовался. Спросил – знаешь, мол, его – тебя то есть. Ну а дальше сам понимаешь.
– Ясно. Что про меня в городе говорят?
– Болтают разное. Мол, старший тавуллярий Алексий Пафлагон – был в тюрьме под следствием за всякие злоупотребления, да сбежал – значит, мол, и впрямь виноват.
– Вот так, значит? А ребят моих видел? Иоанна, Панкрата, Никона… Близнецов – Луку с Леонтием? Впрочем, Никон давно не у нас в ведомстве… Ну? Видал кого‑нибудь?
– Видал Злотоса.
– Тьфу‑ты, господи! Век бы про этого гада не слышал! Что, все так в начальстве и ходит?
– Вроде да. Я так его видал, мельком, сам знаешь – ведь только на тебя работаю…
– Вот и поработай, – усмехнулся Лешка. – Не беспокойся – занятие я тебе придумаю.
Алексей послал парня сразу в два места – на ферму Тавра, к «душе‑человеку», аристократу Харитону Гаридису, и, так сказать, к совсем уж противоположного свойства вельможе – Эрасту Никомедису, управителю дворцовых конюшен, затворнику и нелюдиму. Сам же, наконец, тоже занялся своим главным делом – подкрасив с любезной помощью Мелезии волосы и бородку, прикупил на оставшиеся деньги яркий, густо расшитый золотом плащ – ужасно безвкусный, да зато хорошо видно, что не из дешевых.
И вот в таком виде отправился к церкви Иоанна Студита, где на Каштановой улице располагался бестолково выстроенный дворец эпирского нувориша Агафона Карабиса.
Погода выдалась мерзкой – шел холодный дождь, гнусный и моросящий – так, что Алексей, пока добрался до нужного места, промок до нитки, и вынужден был зайти согреться стаканчиком‑другим горячего вина в одну из расположенных поблизости харчевен. Собственно, в подобное место старший тавуллярий и изначально собирался зайти, даже если бы в небе ярко сверкало солнце. А где еще пособирать самые последние сплетни?
Естественно, жившего на широкую ногу нувориша в ближайшей округе знали все. Кто‑то ему завидовал, кто‑то относился с презрением, для большинства же Агафон Карабис служил мишенью для шуток и анекдотов, коих Лешка в таверне наслушался предостаточно, едва только завел разговор об эпирце.
Даже хозяин харчевни – седовласый хитрый старик – и тот не остался в стороне от сей, видать, еще не успевшей набить оскомину, темы:
– Говорят, Агафон недавно прикупил лошадь о шести ногах – чтоб богаче!
– А еще выписал из Ливии слона! Со дня на день ждут.
– Зачем ему слон‑то понадобился?
– Говорят, будет его запрягать в повозку – чтоб все уступали дорогу.
– Да, вот уже по‑богатому – слон в повозке!
– А еще Агафон вчера свою старую любовницу выгнал. Говорит – надоела.
– Это какую любовницу? Аскинию, что ли? Или Вассу?
– Эка, хватили! Аскинию с Вассой Агафон давно уж выгнал, еще по осени. Анфиску прогнал, супружницу, надоела, видать. И не вчера, а сегодня утром – я ее у ворот видел, идет, дурища крашеная, рыдает.
– Топиться пошла, наверное.
– А что ж патриарх‑то на этот разврат смотрит?
– Так Агафон все тайно делает. Одни только слухи и ходят.
– А патриарх уж его обещал проклясть… Так после того в храме Святой Ирины сразу купол золотом засиял!
– Что и говорить, золота у Агафошки много. Откуда только берет?
– Да ясно откуда – ворует!
– Строит из себя, а сам – дубинища стоеросовая, деревенщиной как был, так и остался, только что денег у него куры не клюют.
– А правду говорят, что Агафон пруд серебром наполнил и каждый день туда ныряет, купается?
– Врут! Больно ведь в серебро‑то нырять, зашибиться можно!
– У Агафона башка чугунная!
– А Анфиска‑то, между прочим, точно топиться пошла… Уж лучше бы в монастырь, дура!
– Так у нее ж и дите осталось.
– Какое дите – двое!
– Да не от нее те дети‑то, от старой, покойной, жены.
– Видать, свел ее в могилу, ирод.
– Говорят, Агафон‑то Анфиску хочет прогнать, да другую жену взять – Глафирку с улицы Медников.
– Это молодую‑то? Старика Митридата племянницу, сироту?
– То‑то что сироту, родители, небось в гробах переворачиваются от такой дочки!
Лешка внимательно слушал, стараясь выбрать из всей информации то, чем можно будет воспользоваться. И, кажется, вскоре выбрал! Даже переспросил:
– Значит, двое детей у Агафона?
– Двое, двое.
– Да нет, двое – это только больших, юношей уже, а еще трое – мелких.
Старший тавуллярий хмыкнул и тут же поинтересовался, каким образом Агафон обучает старших детей – нанимает ли учителей, и каких?
Конечно же нувориш нанимал к детям учителей, уж как же без этого! Самых лучших, уж на это не жалел денег.
– И ритор у них есть, и грамматик, и богослов, – наскоро перечислил трактирщик. – Все имеются! Только говорят, недорослям‑то учеба впрок не идет – как есть дубки молодые! Ужо. Приглашали их ко двору базилевса, так, говорят, все вельможи от их манер переплевалися.
– Переплевалися, говоришь? Так‑так… А что, Агафоновы слуги сюда частенько заходят?
– Да заходят, – хозяин харчевни отозвался с некоторым оттенком гордости. – Как не заходить? Некоторые, так и по пять раз на неделе забегут – откуда, думаете, мы тут все новости знаем? От них! Вы, я вижу, не здешний?
– Из Мистры, – скромно потупил глаза Алексей. – Жду вот приятеля, Филофея, уже скоро должен бы вернуться с ученого диспута.
– С диспута? – Завсегдатаи харчевни уважительно покачали головами. – Так что же, приятель‑то твой – ученый?
– Учитель хороших манер и этикета Филофей Мистрийский, вот он кто! – с гордостью выпалил Лешка. – Очень, очень знаменит в своем деле. Что, не слыхали?
– Да нет.
– Теперь знайте! Может, соизволит и сюда зайти. Или слугу пришлет.
– Вот бы нашему Агафону такого учителя! – присвистнул трактирщик. – Точнее сказать – его деткам.
Старший тавуллярий поспешно спрятал довольную ухмылку и, напустив на себя самый серьезный вид, должный приличествовать знакомому такого (ах, такого!) важного и знаменитого человека, как Филофей Мистрийский, заявил, что вряд ли его друг подпишется на такое дело – учить всяких там глупых недорослей. Оно ему надо?! Ну, разве что за оочень приличные деньги.
– Мы, видите ли, поиздержались в дороге.
– Вот, как зайдет кто из слуг, я про этого Филофея‑то и скажу! Уж будьте покойны, Агафон не поскупится – деньжат у него хватает.
– Да я уж вижу – как у дурака фантиков. Сказать, что ли, Филофею, чтобы прислал слугу с рекомендательными письмами?
– О, это была бы большая честь для моего заведения! – напыщенно произнес трактирщик.
Алексей так и поступил. Не заходя домой, отыскал Зевку, да послал его купить дорогой бумаги – разной – и чернил, тоже разноцветных. Уже дома, дождавшись посланца с писчими принадлежностями, написал несколько рекомендательных писем, стараясь не сбиваться с изысканного стиля, которому, впрочем, упрямо не следовал, потому как все равно некому было бы оценить – ну уж не Агафону же!
Написав, немедленно отправил Зевку в харчевню близ церкви Иоанна Студита, строго‑настрого наказал тщательно проследить – вручены ли будут письма, и, если будут вручены, то – кому и в какое время.
Зевка вернулся к ночи – усталый, но явно довольный тем, что в точности исполнил порученное. Вообще‑то, он был неплохим парнем, только излишне трусливым, однако о том, что чуть было не подставил Лешку, переживал – а потому и старательно исполнял все поручения старшего тавуллярия, как говорится – не за страх, а за совесть!
Выпроводив Зевку – тот заночевал внизу, у бабки в трапезной, – Алексей пригласил к себе Мелезию и, кроме всего прочего, дотошно выспросил ее насчет того, как следует держать себя знатоку хороших манер. Получив консультацию, нежно девушку поцеловал да оставил на ночь. А утром, от всей души пожелав актрисе приятного и удачного дня, отправился во дворец нувориша.

Алексея приняли незамедлительно, едва только успел доложить, как видно сработали засланные заранее письма. Сам Агафон – здоровенный бородатый мужлан, изысканная одежда которого сидела на нем, словно на корове седло – поздоровавшись, пригласил его к себе в кабинет – огромных размеров зал, уставленный позолоченными статуями, старинными вазами, яшмовыми и нефритовыми столиками и прочим богатым хламом.
– Так ты… вы… значит, и есть – знаменитый Филофей из Мореи?
– Из Мистры, смею поправить, любезнейший господин! – Алексей изящно поклонился, нарочито небрежно захватив двумя пальцами краешек мантии – так, как вчера показала Мелезия. – Да, в тех краях я очень сильно знаменит! Можно даже сказать – каждая собака знает. Буквально не возможно пройти – даже страшно иногда делается!
Сам не замечая того, Лешка сбился на простонародный говор, впрочем, хозяину, похоже, было все равно.
– Так вы готовы учить моих ребят?
– Даже не знаю. – Старший тавуллярий вмиг напустил на себя самый задумчивый вид, а именно: этаким слабым – воздушным, как говорила Мелезия – жестом взял себя за бородку и устремил мечтательный взгляд куда‑то мимо собеседника. Вот представил, как будто сразу за круглой Агафоновой рожей висела какая‑нибудь интересная картина, скажем, Ван Гог. Нет, лучше Ренуар – «Купальщицы»! Такую картину Лешка когда‑то давно видел в какой‑то глянцевой книжке с репродукциями.
– Что? Что там такое? – перехватив взгляд гостя, Агафон быстро обернулся и посмотрел на стену. – Вроде и нет ничего. А что вы так туда смотрите? Мух увидели или, не дай бог, паука?
– Никого я там не увидел, – мягко улыбнулся Алексей. – Я смотрел сейчас в свою душу, озабоченную нашей беседою.
– А‑а‑а‑а! Вот оно, значит, как – в душу.
И тем не менее нувориш снова покосился через плечо, а уж потом спросил:
– Так я не понял – как насчет моих парней?
Лешка чуть не расхохотался – настолько хозяин дома напоминал сейчас некоего анекдотически‑карикатурного «братка» из анекдотов. Даже изъяснялся похоже!
– Я, наверное, мог бы, может быть, их учить… У меня как раз есть немного свободного времени…
– Так в чем же дело?!
– В деньгах, друг мой! – на миг вышел из образа гость. – В таких золотых, сверкающих на солнце, кружочках.
– Понял, – тут же кивнул Агафон. – Намекаете на цехины? Или флорины?
Алексей махнул рукой:
– А все одно – дукаты.
Во взгляде «братка» неожиданно промелькнуло уважение:
– Я вижу, вы в деньгах разбираетесь.
– Да уж, приходилось сталкиваться. Так что насчет оплаты труда?
– Сговоримся! – Агафон хохотнул и, грохнув кулаком по столу, позвал слугу.
Тот сразу же вбежал в зал, словно бы того и дожидался, положив на стол перед хозяином увесистый, приятно звякнувший мешочек.
– Здесь тридцать дукатов, – просто, как о чем‑то само собой разумеющемся, пояснил хозяин дворца. – Ваша плата за первую неделю. Ежели мало – скажите.
– Разве денег бывает много?
Агафон снова захохотал:
– А вы мне даже чем‑то понравились! Клянусь моими повозками! Но… – Нувориш посерьезнел. – За хорошую плату спрошу такую же работу. Парни у меня хорошие, но слишком уж веселые. Любят иногда пошутить! Вот, вчера чуть было учителя танцев не сожгли.
– Как это – чуть не сожгли? – удивился Лешка.
– Да так… Подожгли его мантию свечкой. Он было тушить, так ведь мои парни не дураки – предварительно мантию греческим огнем пропитали! Поди‑ка, потуши! Он – пламя сбивать, а оно еще пуще! В пруд нырнул – а оно не гаснет! Прикинь, веселуха?! Пришлось оболтусов проучить – сегодня на полдня в церковь под конвоем отправлены – грехи замаливают. Со мной не забалуешь, так‑то!
Где‑то в коридоре или рядом – неожиданно зашумели, забегали. Потянуло гарью.
Старший тавуллярий лишь головой покачал – и не то еще случается! Вот они, помнится, классе в седьмом, изводили одну училку – уж больно громко та на них кричала, обзывала гадко. А кому понравится, когда обзывают? Не собаки же! Да и собакам‑то тоже вряд ли уж очень приятны разные там крики да вопли. Чего только не делали! Зайдет несчастная жертва в класс, мел в руки возьмет – а он не пишет, доска свечечкой стеариновой натерта, да и мел в водице вымочен. Тряпки мокрые – на плафонах висят, на «камчатке» какой‑нибудь гад рожи строит – веселуха! И‑и‑и‑и кулаком по столу! А ножка подпилена – и стол на пол, и все вещи – журналы там всякие, тетрадки – посыпались, глядь – а на доске уже фотка из порножурнала висит – залюбуешься! Еще стул клеем намазывали. «Моментом». А вот поджечь – не поджигали, чего не было, того не было.
– А третьего дня мои парни богослову рясу к полу прибили, – между прочим, продолжал Агафон. – Не знаю, как так и умудрились, что тот ничего не услышал? Хотел встать – никак. Пришлось потом отрывать с мясом, ну, в смысле – с нитками.
Лешка благостно улыбнулся:
– Хорошие у вас детки. Смышленые.
– Да уж не жалуюсь – все в меня! Скоро, кстати, из церкви явятся. Чего‑то вот долго нет…
В дверь неожиданно заколотили.
– Да что там такое? – взъярился хозяин. – Ну никакого покою нет.
– Пришли люди эпарха, господин, – приоткрыв дверь, почтительно доложил слуга. – Из пожарного ведомства. Просят разрешения воспользоваться прудом.
– Прудом? Что, пожар, что ли?
– Церковь Иоанна Студита горит, мой господин! Тушить надобно.
– Тушить? Церковь… Постой, постой, какая, говоришь, церковь? Иоанна Студита? Ближняя?
– Она самая.
– Черт!!! Так мои что, уже и ее умудрились… Где эти христопродавцы?!
– Кто, мой господин?
– Дети мои, Тит с Тихоном, где? Явились уже?
– Да, вот только что пришли. Чумазые.
– Ах, чумазые? – Не выдержав, Агафон вскочил на ноги. – Вожжей! Вожжей мне! Уж придется их поучить, сволочей. Ишь, удумали – церкви поджигать?! Так полгорода сжечь можно!
– Так, может это и не они вовсе? – скромно заметил Алексей.
– Не они?! – Накидывая на плечи поданный слугой плащ, Агафон саркастически хмыкнул. – А то кто же? Уж я своих детушек знаю!
Разгневанно пыхтя и брызжа слюной, хозяин дворца выбежал из кабинета, позабыв на какое‑то время о посетителе. Деньги – тридцать золотых дукатов – так и остались лежать на столе. Черт побери, неплохая сумма! Может, когда все уляжется, стоит заняться педагогическим трудом? Хотя, с другой стороны, смотря кого учить да воспитывать. Ежели этаких вот балбесов…
Услыхав во дворе громкие крики, старший тавуллярий подошел к окну и распахнул ставни. По ступенькам крыльца, громко стеная, бежали два недоросля, младшему из которых было на вид лет двенадцать, а старшему – четырнадцать. Оба – копия отца – такие же круглолицые, плечистые, наглые. Сам Агафон гнался за ними позади, размахивая над головой вожжами и время от времени охаживая подвернувшегося под горячую руку кого‑нибудь из сыновей.
– Ай, батюшка, больно!
– Больно? Будете в следующий раз знать, как церкви поджигать!
– Это не мы!
– Ага, не вы! Врите больше!
– Мы только клирос земляным маслом полили! Хотели посмотреть – быстро ли вспыхнет?
– Ах вы ж, гады противные! Вот вам, вот! Так кто из вас поджег? А? Я вас спрашиваю?
– А, батюшка, никто! Никто, вот те крест, никто! Дьячок сам споткнулся, вот свечечка‑то у него и выпала. А не выпала б, так ничего бы и не случилось… Ой, больно, батюшка‑а‑а‑а!

Управившись с балбесами, Агафон наконец соизволил представить им Алексея:
– Вот вам новый учитель – Филофей из Мистры. Бойтесь его, уважайте и слушайтесь! И смотрите у меня, ежели что не так!
– Будем слушаться, батюшка! – хором воскликнули балбесы, с любопытством осматривая Лешку.
– Ну, наверное, прямо сейчас и начнете обучение? – Агафон с ухмылкой кивнул на мешочек с дукатами. – Не буду вам мешать.
Дождавшись ухода хозяина, старший тавуллярий окинул подопечных пристальным взглядом и, недобро прищурившись, сообщил:
– Ну, начнем пожалуй.
С чего конкретно начинать, Алексей, честно говоря не знал. Ну, конечно, представлял себе, что для начала бы хорошо детей усадить. Осмотревшись, кивнул:
– Садитесь вот тут, на лавку.
– Не, я садиться не буду! – тут же заявил младший.
– Не будешь добром – усажу силой! – грозно нахмурился учитель.
Покосившись на него, младший балбес обреченно вздохнул – Алексей был парнем отнюдь не слабым, мускулы так и выпирали.
– А мы, господин из Мистры, не можем пока сидеть, больно! – пришел на выручку брату старший пацан.
– Как это не можете?
– Да батюшка уж от души угостил нас вожжами по задним местам, – поморщившись, пояснил подросток. – Думает, что мы церковь сожгли. А мы и не сжигали – подшутили просто, больно уж там дьячок противный.
– Нельзя так с церковью поступать, – назидательно промолвил Лешка и, махнув рукой, разрешил: – Ладно, стойте. Начинаем это самое… урок. Вот что! Поучимся для начала хорошим манерам. Ты! – немного помолчав, старший тавуллярий ткнул пальцем в младшего. – Будешь изображать хозяина дома. А ты, Тит, – он перевел взгляд на старшего, – гостя.
– Я не Тит, господин учитель, я Тихон, а Тит – вот он.
– А. – Лешка лениво отмахнулся. – Тит, Тихон… Невелика и разница! Садись… Тит. Вот сюда… Впрочем, нет, стой, где стоишь. А ты, Тихон, выйди‑ка за дверь, а потом зайди, предварительно постучавшись…
Тихон поспешно выскочил из кабинета. Достопочтенный «Филофей Мистрийский» не спеша прошелся вдоль стеночки и, остановившись у двери, громко позвал:
– Ну‑с… Заходи! Да заходи же!
Никто не зашел – дверь даже не скрипнула. В недоумении Лешка выглянул из кабинета – пусто! Никого! Тихона уже и след простыл.
– Сбег! – обернувшись к младшему братцу, резюмировал старший тавуллярий. – Вот собака! Ну и черт с ним, пущай себе бегает, ловить не будем – так и помрет неучем! Нам же еще и лучше – как говорится, меньше народу, больше… чего?
– Денег, господин учитель! – преданно поморгав глазами, тут же выпалил Тит.
– «Денег»! – скривившись, передразнил Лешка. – Все на деньги меряешь, гоблин! Не денег, а – кислороду, понял?!
– Понял, – закивал мальчишка. – Только не понял – а что такое кислород?
– М‑мм… – Лешка замялся, замычал, не хуже сыскаря Николая. Потом осторожно пояснил: – Кислород – это такой газ, который в воздухе. В общем, мы им дышим.
– А что такое газ?
– Газ… ммм… газ это… как бы тебе объяснить попроще…
– А хотите, господин учитель, я скажу, куда мой братец делся? – улыбнулся вдруг Тит.
Старший тавуллярий пожал плечами:
– Ну и куда?
– В чулан побежал, там в стене кирпич вынимается – хорошо кухню видно.
– И что ему с этой кухни? Голодный, что ли?
– Не в том дело, что голодный, господин учитель, просто как раз сейчас на кухне кухарки обмываться будут. Они всегда, как обед приготовят…
– Поня‑а‑атно! За девками, значит, побежал подсматривать, гоблин! Ну и черт с ним. Так‑с, продолжим!
– Да. Конечно, продолжим, господин учитель! – младший балбес азартно изогнулся. – Есть у нас одна кухарка, Марфа, так у нее такие сиськи, такие…
Тит показал руками – какие, выходило, что очень даже большие, прямо огромные!
– Да ладно врать‑то! – усомнился Лешка. – Таких ведь и не бывает.
– Бывает, господин учитель! Еще как бывает! Я сам сколько раз видел. Хотите, сходим, посмотрим?
– Конечно, хочу… То есть тьфу! Даже и думать не смей о такой гадости! О чем мы с тобой говорим‑то? Забыл, черт…
– О сиськах, господин учитель! – охотно подсказал балбес.
– Да не о сиськах, а о хороших манерах, вот о чем! – уже сам вспомнил Алексей и, напустив на себя самый строгий вид, продолжил: – Так вот ими и займемся, си… тьфу ты, манерами! А ну, скажи‑ка мне, какими словами нужно встречать гостей?
– Какими? – Тит снова поморгал. – Сейчас, скажу… Ага, вот – ну, что, явились – не запылились? Кого там опять черти принесли?
– Не так, не так, – замахал руками Лешка. – Не так надобно говорить, по‑другому. Не – «кого там черти принесли», а «Наверное, к нам опять благословенные Господом гости». Запомнил?
– Угу!
– А ну‑ка, повтори!
Тит задумчиво почесал башку, но повторить ничего не успел: как раз явился его старший братец – раскрасневшийся, довольный. И с большим кувшином в руках!
– Ты где был, чертяка? – накинулся на него Лешка.
– Бегал за вином, господин учитель! Принес, специально для вас, господин учитель, – думаю, может быть, вы уже утомились, пить захотели.
– Славный юноша! – Алексей ухмыльнулся. – Ну давай сюда свое вино, раз уж принес.
– Только вы его сразу залпом пейте – уж такое это вино, что надо залпом. Крепкое! Тит! – Тихон обернулся к брату. – Выйди‑ка, дело есть.
Старший тавуллярий не успел и слова сказать, как оба вышли, правда, далеко не ушли, и дверь до конца не прикрыли – стояли, подсматривали, шушукались – не иначе, как задумали какую‑нибудь пакость. Что и сказать, те еще балбесы, да ведь и Лешка не лыком шит. Повернулся к двери спиной, принюхался к кувшину… Сморщился – ну, так и есть – моча! Ладно…
– Не! – Алексей нарочно повернулся к двери. – Не могу без кружки пить. Что, я, пьяница – из кувшина?
– Кружку? – тут же заглянул в кабинет Тихон. – Да мы враз! Принесем!
В коридоре послышался топот и буквально через пару минут в помещение радостно ворвался Тихон с большой кружкой в руках. Младший, Тит, задержался в дверях и заходить почему‑то не спешил.
Да и Тихон, быстро поставив кружку на стол, сделал поползновение ретироваться. Ага, не на того напал! Бдительный Лешка живо ухватил его за руку, да так, что и не вырвешься. Улыбнулся любезно, приторно так:
– Батюшка ваш обещал вот‑вот зайти. Вот с ним сейчас это винцо и выпьем. Пусть гордится – какие у него любезные дети!
– Э‑э‑э… – Тихон замялся и попытался вырваться.
Алексей ловко вывернул ему руку и, схватив другой рукой за волосы, ласково осведомился:
– Тебе это вино на голову вылить… Или лучше им батюшку угостить?
– Лучше на голову‑у‑у‑у, – завыл от боли балбес.
– Ну, на голову так на голову. – Старший тавуллярий с большой охотой исполнил просьбу под громкий хохот младшего братца.
– Смеешься, гад?! – осклабился Тихон.
– А нечего было надо мной издеваться! Кто все время спрашивал – подтер ли я за собой в чулане, а?
– Ну ты и сволочуга, Тит! Вот, я тебе покажу, попомнишь!
– А ну, без угроз! Иди, умойся, потом придешь. – Грозно нахмурившись, Алексей вытолкнул Тихона за дверь и повернулся к Титу. – А с тобой мы пока продолжим наши занятия. Так как нужно обращаться с гостями?
– Вежливо, господин учитель! – испуганно заморгал Тит.
– Молодец! Правильно. Вижу, придется сказать твоему отцу о твоих успехах!
Мальчишка зарделся от похвалы и, оглянувшись на дверь, негромко сказал:
– А Тихон сейчас арбалет принесет.
– Арбалет?!
– Ну да! Он всегда так делает, когда его кто‑нибудь обижает. Угрожать будет! И какую‑нибудь гадость сделать попросит – типа голышом по саду пробежаться. А не побежим – выстрелит!
– Пусть только попробует!
Старший тавуллярий на всякий случай переставил кресло ближе к двери.
– Трех учителей уже на тот свет отправил Тихон‑то, – пряча глаза, продолжал стращать Тит. – Вы, господин учитель, как он арбалет достанет, сразу одежку с себя скидывайте – а потом уж бегите со всех ног! А я уж за вами.
– Можно?
В кабинет заглянул Тихон. Почему‑то – в накинутом на плечо плаще.
– Умылся уже?
– Угу…
Тит переместился за спину братцу и в ужасе округлил глаза – дескать, пора уже.
– А знаете, господин учитель, я тут кое‑что придумал… – Тихон быстро вытащил из‑под плаща… изящный небольшой арбалет…
Лешка тут же выхватил его из рук пацана! Будет он голышом бегать, как же! Не на того напали!
– Господин учитель… – вытаращил глаза старший. – Вы…
– Хорошая штуковина! – Старший тавуллярий вполне искренне залюбовался самострелом. – Генуэзцы делали?
– Нет, венецианцы.
– Красивый! А бьет далеко?
– До конца сада добирает! Ну, если, конечно, безветрие. Я вот и хотел предложить пойти в сад, пострелять.
– Пойдем! – не отдавая парню оружие, охотно согласился Лешка.
– Только этого брать не будем. – Тихон с презрением кивнул на братца. – Пускай завидует!
– А я батюшке все про тебя расскажу! – обиженно скривился тот.
– Иди‑иди, жалуйся, гнида пустоглазая! А мы пока постреляем, верно, господин учитель? На что будем стрелять – на ваш гонорар?
– А хоть и так! – «Господин учитель» ухмыльнулся. – Ты‑то что поставишь?
– У меня тоже деньги имеются. И у этого гада тоже.
– Не дам я своих денег!
– Тогда и стрелять не будешь.
– А если дам… тогда пострелять дашь, а? Ну хотя бы три стрелочки?
– В чулане за собой подотри! Знаете, господин учитель, что он там делал, когда за кухарками подсматривал?
– На себя посмотри, черт пузатый!
– Кто черт пузатый? Я?! Ах ты гнида…
– Цыц! – Сунув арбалет под мышку, Лешка с большим удовольствием отвесил звонких подзатыльников обоим братцам, после чего как ни в чем не бывало осведомился: – Ну так что, мы с вами идем стрелять или нет?
– Идем, идем, господин учитель, а как же!
– Тогда, чур, не драться. Подеретесь, если захотите, потом.
– Больно надо с этим пузатым чертом драться!
– Молчи, гнида пустоглазая!
– Я кому сказал – цыц!
Сад казался огромным. Он тянулся от парадных ворот до противоположной улицы, застроенной красивыми белыми особнячками и хмурыми зданиями госучреждений. Ветвистые платаны, каштаны, липы, развесистые ивы, сливы и яблони, посыпанные белым песком дорожки, тянувшиеся меж тщательно постриженных кустов смородины, шиповника и дрока, обложенные желтой поливной плиткой пруды – все это находилось вблизи дворца, выставленное, так сказать, напоказ. В глубине же сада картина был совершенно иная – густые, темные даже в самый яркий день заросли больше напоминали какое‑нибудь глухое урочище, чащу.
– Вон то дерево – мишень! – показал рукой Тихон. – Видите, там, где кора стесана, синий кружок?
Лешка небрежно кивнул и попросил ворот – арбалет оказался незаряженным. Ну, Тит, ну, чертяка мелкий – ишь, как решил подставить!
– Вот он, ворот, – Тихон проворно отцепил от пояса приспособление для натягивания тетивы самострела.
Алексей с удовольствием – давно уже не тренировался – натянул тетиву, уперев самострел в землю. Присмотрелся к мишени, стараясь уловить ветер. Ветер был слабый, но боковой. Сделав примерную прикидку, старший тавуллярий прицелился и плавно потянул спусковой крючок…
– Есть!!! – восторженно заорали подростки. – Прямо в яблочко!
Тихон даже присвистнул:
– Господин учитель, а вы научите нас так стрелять?
– Может быть. Если будете себя прилично вести!
– Мы будем.
– Тогда становись… Начнем с тебя! Заряжай!
Уперев арбалет в землю, Тихон с видимым напряжением принялся крутить ворот. Потом прицелился, высунув язык… Бац! Мимо!
– Мазила, мазила! – радостно заорал младший братец. – Вот косорукий‑то! Мне, мне дайте попробовать!
– Кто косорукий, гнида?!
– Цыц! – снова успокоил Лешка. – Давай, Тит, пробуй.
Мальчишка дернулся заряжать – ага, не тут‑то было!
– Силенок еще не хватает. – Старший тавуллярий усмехнулся. – А ну, дай сюда.
Зарядив, протянул арбалет Титу. Тот засопел, даже покраснел от сознания всей важности дела… Оп! Выстрелил.
И тоже – промазал!
– Далеко тут, вообще‑то, – заметил Тихон. – Я всегда куда как ближе стреляю.
– Ближе можно и ножом достать, – посмотрев на него, со всей серьезностью отозвался Алексей. – Если метнуть как следует. А ну‑ка, заряжай! Целься! Стрелять только по моей команде, понял, Тихон?
– Угу.
– Ну, раз «угу», тогда говори вслух, как ты целишься?
– Ну это… – Парень замялся и начал учебными словами: – Мысленно провожу линию отсюда – туда, под яблочко мишени. Затем, задерживаю дыхание, ну, чтоб рука не дрогнула, и в этот момент…
– Поня‑а‑атно! Опусти самострел, отдохни. Тебя кто стрелять учил?
– Феодор, охранник.
– Он сам‑то как стреляет?
– Как когда…
– Еще бы! – Лешка не выдержал, расхохотался, а потом пояснил, что рука не дрожит только у трупа. – Ну, дыхание ты, допустим, задержишь, а сердце‑то все равно будет биться, его‑то ты не остановишь, а, значит, и рука – пусть хоть немного, чуть‑чуть – а дрожать будет. И черт с ней, пускай дрожит! Старайтесь, парни, совмещать невидимую линию прицела с мишенью в движении – пусть описывает некий небольшой круг – по ходу дрожания рук. И этот воображаемый вами кружок должен находиться непосредственно под мишенью – если нет ветра, над мишенью – если стрела слишком уж тяжела и тетива ослаблена, на три‑четыре круга выше мишени – если стреляем издалека, по дуге. Понятно?
– Угу. Только больно уж все сложно!
– А просто ничего в этой жизни не бывает, ребята. Уж вы мне поверьте. Да, вот еще одно – тоже главное. Когда вы все мысленно совместили, прицелились, начинайте плавно тянуть спусковую скобу, не дергайтесь, не подгадывайте дыхание под выстрел, вообще его не ждите – в этом залог успеха! Ну, Тихон, пробуй!
Короткая арбалетная стрелка – болт – задрожала… нет, не в середине мишени, и даже не очень‑то рядом, а, скорее, с краю. Но все же и это был прогресс!
– Ага‑а‑а‑а!!! – подбежав к мишени, обрадованно завопил Тихон. – Вот оно как, оказывается! Ну, сейчас еще разок…
– Мне, мне дайте попробовать!
– Уйди, гнида!
– Не ругайтесь! Тихон, заряди брату арбалет.
Они стреляли еще, наверное, с час или даже того больше, и, как всякий учитель, Лешка откровенно радовался несомненным успехам своих учеников. Даже расслабленно пообещал:
– Завтра научу вас метать ножи!
– Вот здорово! Правда, Тихон?
– Ага!
– Да, – вдруг вспомнил «Филофей Мистрийский». – Хорошим манерам я ведь вас тоже должен научить!
– А может, лучше ножи пометаем?
– Всему свое время, – наставительно заметил Алексей.
Странно, но балбесы теперь не казались ему такими уж наглыми и противными, как в первый момент знакомства. Да, еще не следовало забывать – зачем он вообще сюда явился?!
– Короче, парни, объяснять манеры буду на примерах! На авторитетных примерах.
– Это как?
– А так! Вот скажите‑ка, кого вы больше всего уважаете?
– Батюшку! – не сговариваясь, хором воскликнули подростки.
Алексей ухмыльнулся – он ведь того и ждал.
– Вот на его примере и будете учиться! Присмотритесь, понаблюдайте за ним – да только так, чтоб он ничего не заметил!
– Само собой!
– И каждый день будем с вами разбирать – что ваш уважаемый батюшка делал, с кем встречался, куда и зачем ездил, как разговаривал. Незаметно послушать все его разговоры вы ведь сможете?
– Да проще простого!
– Ну вот и славно. А теперь мне, пожалуй, пора.
Прихватив с собой гонорар, «учитель этикета и хороших манер Филофей Мистрийский» покинул дворец господина Агафона Карабиса, почтительно провожаемый его отпрысками.
Парни, прощаясь, даже заглядывали в глаза:
– А вы завтра точно придете, господин учитель?
– Постараюсь. У меня ведь, кроме вас, еще много дел, знаете ли! А вы тут время даром не тратьте – тренируйте дыхание и мускулатуру, побольше бегайте, прыгайте, подтягивайтесь.
– Мы будем! – хором пообещали подростки.
– И не забывайте смотреть за отцом!
Направив буйную энергию Агафоновых балбесов в относительно мирное русло, Алексей не спеша направился ближе к дому, весьма довольный полученным гонораром и проведенным днем. В синем небе сияло зимнее…

Глава 9
Зима 1449 г. Константинополь

Клад лекарств здесь непочатый, – 
Так торгуй и будь богатый! 
Но, пожалуй, в самый раз 
Увеличить их запас: 
Покупателей немало, – 
Надо, чтобы всем достало. 
«Продавец мазей»

…солнце. Между прочим, очень даже яркое!

Излишне пафосные речи обычно любят произносить либо лжецы, либо негодяи – именно так всегда считал Лешка. Следующий фигурант дела о заговоре – управляющий дворцовыми конюшнями господин Эраст Никомедис как раз таковые речи очень любил, не упуская даже самого ничтожного случая выказать свою преданность базилевсу и стойкий государственный патриотизм, указанный свыше. В общем‑то, склонность к подобного рода речам – это было все, что смог разузнать о Никомедисе Зевка.
– Прямо скажем, негусто! – прищурившись от яркого солнца, посетовал Алексей.
Он встретился со своим давним агентом неподалеку от паперти церкви Апостолов, за кустами, где обычно поджидал Николая. Забавная ситуация складывалась – ведь у Николая, он, Лешка, как раз сам был в роли агента, вот как у него – Зевка.
– Ну, еще в церковь часто ходит, – вспомнил о фигуранте агент. – Подолгу там службы простаивает, ни с кем не говорит, не общается – только молитвы шепчет, да поклоны кладет. И, чем больше в храме людей, тем истовей – я специально смотрел.
Старший тавуллярий усмехнулся:
– Ханжа выходит, наш господин Эраст. Впрочем, судя по его любви к поучениям и речам – ничего другого о нем и не подумаешь. Ну, ханжа еще не шпион! Мало ли прохвостов? Что с площадью Тавра?
– С чем? – не понял поначалу Зевка, но тут же кивнул. – А, ты имеешь в виду Харитона Гаридиса! Так я уже побывал у него в гостях. Правду говорят – душа человек!
– Интересно, как же ты на это сподобился? – Алексей удивленно присвистнул. – Он что, всяких бродяг привечает?
– Не, не бродяг. Музыкантов, поэтов, философов. Философом я и сказался.
– Ты?! Философом?! – старший тавуллярий всплеснул руками. – Да ты ведь даже не знаешь, кто такой Плифон!
– А там ни про каких Плифонов не спрашивали, – резонно отозвался Зевка. – Накормили, вином угостили, да звали захаживать на эти… как их… званые вечера, вот!
– Ну так про Харитона‑то что скажешь?
– Очень хороший человек! Не то что скупец и ханжа Эраст с улицы Хора. Открытый, душа на распашку! Друзей – миллион.
– Очень удобно в смысле сбора шпионских сведений.
– Да чихать он хотел на турок! И вообще, по‑моему, к латинянам больше склоняется.
– Ну, это мы поглядим. – Алексей азартно потер руки. – Значит, говоришь, философов привечает? Черт, как бы сходить‑то?
– Да так вот, взять да пойти! Званый вечер как раз в следующий четверг будет.
– Не могу я так просто пойти, – со вздохом признался Лешка. – Слишком уж я в тех местах известен, боюсь, и грим не поможет. Придется тебе в друзья к Харитону набиться, хоть и в философии ты не силен. Ничего, выучишь! Все, что прикажу – выучишь. Начнешь с Платона, с Аристотеля – перед вечеринкой явишься ко мне на экзамен.
– Но, господин…
– Явишься, я сказал!
– Господин, мне бы хоть немножко денег, – плаксиво заканючил Зевгарий. – А то ведь я все по твоим делам… а своими‑то и заняться некогда!
– То‑то зеваки с площади Тавра благодарны Господу! Ладно – на, держи!
Лешка небрежно швырнул парню два золотых дуката из полученной от Агафона партии. Зевка не поверил своим глазам:
– Господи! Это что же? Настоящее золото?
– Нет, фальшивое! – пошутил Алексей. – Конечно, настоящее.
– И что – это все мне?
– Тебе, тебе, бери, пока не передумал.
– Храни тебя Господь, господин Алексий!
Старший тавуллярий не выдержал и расхохотался:
– Надеюсь, это достаточная компенсация за твой отрыв от дел? Ладно, не благодари, не надо. К четвергу – жду!
Распростившись с агентом, Алексей, пройдясь по широкой улице, миновал старую стену Константина и направился к церкви Хора, чьи шесть куполов почему‑то вселяли в него уверенность и даже вызывали какие‑то ностальгические чувства – именно здесь, именно около этой церкви. Около монастыря Михаила Архангела, они когда‑то гуляли с Ксанфией. Господи – восемь лет прошло с той поры! Восемь лет.

Выбрав харчевню получше, старший тавуллярий уселся за длинный полупустой стол и заказал вина с жареной рыбой и свежевыпеченными лепешками. Именно здесь, в этом уютном, увитом плющом заведении он и собирался кое‑что разузнать о проживающем неподалеку Эрасте Никомедисе. Да и сам Лешка уже был в здешних местах, наводил справки, и Зевка не дремал, и парни Епифана – тоже. И все же… И все же никакая лишняя информация лишней не бывает!
Так рассуждал Алексей, боясь признаться самому себе, что, быть может, вовсе не дела привели его сейчас в эту харчевню, нет, не дела, скорее – воспоминания. Приятно было пройтись по памятным местам, тем более что в синем небе ярко, почти совсем по‑летнему светило солнце.
От очага исходило приятное тепло, лучи солнца проникали в узкие окна, играя в наполненном вином стеклянном бокале на тонкой витой ножке. Прикрыв от наслаждения глаза, Алексей поднес бокал к губам и сделал долгий глоток…
– Господин, – иллюзия кратковременно нахлынувшего спокойствия и счастья была прервана появлением какого‑то юного оборванца.
Лешка недовольно скосил глаза:
– Чего тебе, парень?
И честно предупредил:
– Денег не дам.
– А мне уже дали! Тот господин, что хочет с вами встретиться.
– Господин? – Старший тавуллярий передернул плечами. – Что еще за господин? Где он? Почему не зайдет сюда?
– Он сказал, что хочет переговорить с вами на улице. Такой важный молодой господин.
Гм… молодой… Епифан, что ли? Так Епифан мог с ним и дома поговорить. Неужто стряслось что‑нибудь этакое?
Быстро допив вино, Алексей расплатился с трактирщиком и вышел на улицу вслед за мальчишкой. Тот повел его по неширокой улочке, огибающей монастырь со стороны моря, и, остановившись на огражденном парапетом холме, сказал:
– Здесь.
Лешка удивленно осмотрелся – не такой уж и большой холм был, определенно, пуст и безлюден. Оглянулся на гавроша – того уже и след простыл. Ну, завел…
– Господин Алексей? – негромко позвали – такое впечатление, откуда‑то снизу.
А ведь, действительно, снизу!
Старший тавуллярий посмотрел за парапет и увидел сразу под собой высокого молодого парня с не отличавшимся особой приветливостью лицом и холодным взглядом.
– Я Евстафий, – видя Лешкино затруднение, напомнил он. – Ну, помните Косого Карпа?
Ах да! Вот оно что! Лешка, наконец, вспомнил – да и как мог забыть? – что поручил этому молодому лиходею какое‑то мелкое дело. Так просто поручил, низачем. Какое вот только – сейчас и вовсе не вспомнишь, тут и более важные дела да заботы одолели.
– Вы не могли бы спуститься вниз? Тут, слева, за кустом – тропка.
О как! Даже на «вы». Ладно, спустимся, поглядим, вернее – послушаем. Лиходей‑то вроде как оказался с зачатками совести. Обещал – сделал, так, что ли?
Вообще‑то, старший тавуллярий давно уже отвык доверять подобной публике, а потому заранее приготовил и кинжал и нож – чтобы было удобнее выхватить. Прикинул – как на него могут удобнее напасть. Выходило, что – либо слева, либо – из‑за кустов, сверху, после того, как спустится.
Спустился осторожно, готовый дать немедленный отпор. Нет, никто на него не напал! Странно. Может, и в самом деле – с совестью парень?
– Мы здесь одни, – словно подслушав его мысли, слегка поклонился Евстафий. – Не надо, чтоб нас видели вместе. К тому же – меня ищут.
– Не боитесь, что выдам? – Алексей тоже, неожиданно для себя, перешел на более уважительный тон.
Преступник лишь улыбнулся:
– Вы – человек слова. Я выполнил то, что обещал – вашу просьбу.
– Ах вот оно что! Ну давайте рассказывайте.
Евстафий бегло, но достаточно четко изложил все, что ему удалось выяснить относительно некоего Креонта – чернявого актера из труппы Мелезии, коего старший тавуллярий предложил ему во время приснопамятных событий так, навскидку.
Интересные оказались сведения, правда, не особенно‑то и нужные – ну, разве что так, для общего развития. Оказывается, Креонт не чистый грек, а какая‑то помесь – ну да тут полгорода таких, если не весь. К тому же хорошо говорит по‑турецки, вероятно, жил на туретчине, на тех землях, что были давно уже захвачены турками. Вообще, многие привычки у него – оттуда.
– К примеру, серебряную аспру он называет на турецкий манер – акче, – пояснил Евстафий. – А еще очень любит цветы. Когда идет по улице – любуется! Ну, знаете, многие домовладельцы выставляют горшки с цветами на подоконниках, герань там, настурцию, розы…
– Знаю. – Алексей усмехнулся – было у него однажды мелкое, но запутанное дело по битью вот таких вот горшков. Так ведь тогда и не сыскал хулиганов – не дали, дела куда как более крутые пошли.
– Ну, вот, все, – закончив, слегка поклонился Евстафий. – Надеюсь, мы с вами в расчете?
– Вполне, – столь же светски кивнул старший тавуллярий.
За сим и раскланялись. Алексей, вернулся обратно в харчевню, а куда делся Евстафий – бог весть. Да не очень‑то сильно это Лешку и интересовало, как, впрочем – и Креонт. Куда больше интересовал господин Эраст Никомедис!
Согласно предоставленной Епифаном информации, сей уважаемый господин был весьма озабочен своим здоровьем – каждую пятницу, а также по воскресеньям, молился в храме за здравие раба Божьего Эраста – себя, любимого. Так же видали неоднократно, как в дом затворника приходили бабки‑ворожеи, а как‑то раз – и некий вальяжный господин, в коем собиравший слухи Зевка с ходу опознал знаменитого лекаря Эропениуса.
Сего почтенного эскулапа он же, Зевка, и посетил с подачи своего бывшего куратора Алексея. Посетив, промурыжился у врача около часа, в подробностях рассказывая о своих мнимых болезнях, потом еще примерно столько же времени проболтал во дворе со слугами – в результате всего выяснилось, что господин Никомедис, оказывается, страдал ипохондрией в самой тяжелой форме, постоянно выискивая у себя все мыслимые и немыслимые болезни, вплоть до бубонной чумы!
Надо сказать, Эропениусу стоило немалых трудов развеять подобные страхи, впрочем, не до конца – было бы глупо лишать себя такого приработка, пусть даже не очень щедрого – Никомедис вовсе не напрасно слыл изрядным скупцом, – да зато постоянного.
Ну а дальше… Запустить слух о приезде известного лекаря из Никополя и под видом эскулапа проникнуть к затворнику в дом было лишь делом техники – уж в подобных делах Лешка давно набил руку. Плюс ко всему сейчас ему помогала молодая талантливая актриса – Мелезия, и старший тавуллярий чувствовал, что еще пара занятий – и он вполне свободно сможет играть главные роли в любых классических драмах. Кинозвезда, мать ити!
Для визита к Никомедису Лешка специально экипировался и подобрал реквизит – благо деньги после визита к нуворишу Агафону Карабису у него появились в избытке. По его заказу Зевка приобрел в Галатее отличную темно‑фиолетовую мантию генуэзской работы, черный бархатный берет с длинным зеленым пером, узкие франкские штаны – шоссы – и узкие башмаки с длинными вытянутыми носами.
Повесив на шею ярко начищенную медную цепь, даже вблизи на первых порах вполне сходившую за золотую, старший тавуллярий счел сей маскарад исчерпывающим и, прикупив на Аротополионе несколько склянок с сомнительными и дурно пахнущими мазями, отправился в гости к Эрасту.
Мрачный дом управляющего дворцовых конюшен встретил его угрюмым молчанием. Пришлось изрядно‑таки постараться, чтобы на долгий стук кулаками в ворота последовал хоть какой‑то ответ. Классический и крайне нелюбезный.
– Кого там черт принес? – грубо осведомились из‑за ограды.
– Не черт принес, а Бог послал! – поправил старший тавуллярий и, повысив голос, дополнил с полным осознанием собственной значимости и важности: – Знаменитый врач Александриус из Никополя соизволил посетить ваш дом, узнав о страждущем и жаждущем исцеления больном!
– А! Лекарь?! – несколько более вежливо отозвались за воротами. – Это не от вас вчера приносили грамоту?
– От меня! Я посылал к вам одного из своих слуг.
Загремели запоры, створка ворот с лязгом отворилась и угрюмый, до самых глаз заросший густой бородищей, слуга, одетый в какое‑то рваное рубище, обнажил в неком подобии улыбки кривые желтые зубы:
– Прошу пожаловать, хозяин вас ждет.
Ну, еще бы, не ждет! Только что ведь пришел после заутрени, и на службу сегодня вряд ли поедет, по причине большого церковного праздника – Сретенья Господня.
Вслед за постоянно оглядывающимся слугой, «лекарь Александриус» поднялся по узкой полутемной лестнице и оказался в небольшой пыльной зале, уставленной самой разномастной мебелью, такое впечатление, подобранной где‑то на свалке. Тут был какой‑то полуразвалившийся шкаф или, скорее, комод, с двумя – вместо положенных пяти – ящиками, длинная унылая скамья, изъятая, должно быть, из какого‑нибудь присутствия, рассохшийся от старости стол, покрытый серой мышастой тканью, деревянное кресло с почерневшей от времени резьбой, одну ножку которого заменял собою кирпич, и тележное колесо, судя по сальным коптящим свечкам, используемое вместо канделябра. В общем – полный набор Плюшкина.
– Садитесь пока здесь. – Слуга кивнул на скамью. – Ждите.
Пожав плечами, Лешка уселся и, не теряя времени даром, принялся расставлять на скамейке принесенные с собою склянки, поочередно вытаскивая их из заплечной сумки. Расставляя, время от времени морщился и чихал – пахли сии снадобья гнуснее некуда!
Одновременно Алексей шептал про себя некие рифмованные слова из неизвестно кем сочиненной, но очень веселой комедии под названием «Продавец мазей», не так давно переведенной с латыни на греческий каким‑то морейским поэтом. Комедия эта, по словам Мелезии, неизменно пользовалась большим успехом, уступая лишь откровенно эротической драме – «Электре». Три вечера подряд Лешка за компанию с Епифаном смеялся до слез, слушая «Продавца мазей» в великолепном исполнении юной актрисы. Вообще‑то, Мелезия рекомендовала говорить прозой – тоже самое, что в комедии говорилось в стихах, однако старший тавуллярий счел, что рифмованные слоганы произведут на повидавшего всяких лекарей старого ипохондрика куда как большее впечатление, нежели обычная приземленная проза.
Ага! Явно скрипнула дверь и тут же послышались чьи‑то шаркающие шаги. Явился Эрастушка!
Управляющий дворцовых конюшен, как и представлял себе Лешка, оказался желчным стариком с желтым, вытянутым книзу, лицом, обрамленным реденькой седоватой бородкой, заострившимся носом и кустистыми – тоже седыми – бровями. Волосы старика скрывала круглая замшевая шапка с пришитыми на нее – для богатства – монетами, по большей части – медными. К удивлению гостя, одет господин Никомедис был вполне прилично: добротная – до самых пят – туника, меховая телогрея, плащ – в доме было явно не жарко, видать, хозяин экономил на отоплении.
– Ах‑га… – высморкавшись, старик уселся в кресло и, потерев руки, пристально всмотрелся в лекаря. – Так вы, значит, и есть, господин… э‑э‑э… Александр из Никополя?
– О да. – Встав, Алексей с достоинством поклонился. – Прослышав про ваши болезни, одержим желаньем помочь!
– Угу, помочь, значит. – Никомедис язвительно усмехнулся. – А, может, нажиться, а?!
Лешка сурово поджал губы:
– Поверьте, господин Никомедис, у меня вполне хватает клиентов. Лишь волею слепого случая я узнал, что вы…
– Ладно, ладно, – дребезжаще рассмеялся старик. – Вижу, вы принесли с собой какие‑то склянки? Видать, надеетесь их мне всучить?
– Думаю, они вам во многом помогут!
– Ага, помогут… как же! И все же интересно, что в них?
Вспоминая стихи, Алексей взял в руки одну из склянок и, растягивая слова, продекламировал:

В банке первой, например,
Мазь такая, что размер
Изменить способна зоба!

– Зоба? – Господин Никомедис со страхом ощупал свою морщинистую шею. – Да, очень может быть, она мне и понадобится. Если, конечно, не очень дорого.
– Сговоримся! – радостно воскликнул Лешка.
Он поставил склянку обратно и взял в руки другую:

Вот, возьмем второй пузырь.
И от бешеного роста
Он излечит очень просто.

– Ну, это мне без надобности! – разочарованно отмахнулся Эраст.
Лжелекарь тут же поменял склянки и ухмыльнулся:

Для душевного веселья
В банке третьей скрыто зелье!

– О, вот это мне, пожалуй, пойдет!

Кто применит этот сорт,
Станет резвым, словно черт!

– Господи, Господи! – повернувшись, старик опасливо перекрестился на висевшую в углу икону Николая Угодника. – Не поминайте нечистого всуе!
– Хорошо, не буду, – покладисто согласился Лешка и, благоразумно пропустив четвертую строфу о порошке, воскрешающем трупы, сразу перешел к следующей:

А состав из банки пятой
Сделан ведьмою проклятой…

– Господи, Господи!!!

И от этого раствора
Хромоногий очень скоро,
Распростившись с костылем,
Вскачь припустится козлом!

– Да неужели?
– Конечно, конечно, не сомневайтесь!

Вот еще здесь два флакона:
Эликсир из Вавилона
Заключен за их стеклом.

– Что вы говорите?! Из самого Вавилона? Так там же, кажется, турки?
– Ну и что? Что, турки не люди что ли, не лечатся?
– Басурмане, чтоб им пусто было!
«Лекарь Александриус» махнул рукой и продолжил:

Кто страдает животом,
Не найти ему, бедняге,
Средства лучше и верней!

– Я вижу, у вас и в самом деле много всяких снадобий! – Никомедис покачал головой и, скривив губы в какой‑то гнусной ухмылке, спросил заговорщическим шепотом. – А нет ли чего для любовного пыла?
– Сыщем! – радостно заверил гость. – Вам для какой‑то конкретной дамы?
– Да не для дам… Так… просто… Возьму, если недорого, на всякий случай.
– Тогда… – Склянок уже не хватало, и старший тавуллярий ловким движением руки подсунул старику первую склянку, естественно, сопроводив ее надлежащим случаю слоганом:

Возбудит любви томленье
Этой мази примененье!

– Славно, славно! – осклабился Эраст.
– И еще есть! – Лешка ковал железо, не отходя от кассы:

Вот лекарство – сущий страх!
Смастерил его монах…
В одинокой мрачной келье
Составлял он это зелье,
И в него он заключил
Нерастраченный свой пыл!

– Беру! Беру зелье! Надеюсь, недорого?
– Конечно, не дорого, по десять аспр за склянку.
Старший тавуллярий нарочно занизил цену примерно в два раза против обычной, но известному скупердяю Никомедису и этого показалось мало – старик принялся с дивным и вполне достойным куда лучшего применения упорством торговаться, время от времени крича и воздевая руки к небу, сиречь – к прокопченному потолку.
Наконец, сговорились – Лешка, естественно, уступил. И сразу же строго‑настрого предупредил, что принимать лекарство надо только под непосредственным наблюдением врача, иначе, мол, непременно будут всякие нехорошие побочные эффекты.
– Какие еще эффекты? – недовольно пробурчал старик.
– Разные… – Алексей усмехнулся. – Рога, например, на голове вырастут.
– Рога?!
– Я ж предупреждал – это очень сильные лекарства!
– Хм‑м. – Никомедис задумался и, хитро прищурив глаза, спросил: – А ваши услуги, конечно, стоят денег?
«Лекарь Александриус» широко улыбнулся:
– А вот представьте – нет!
– Нет?!
– Ну конечно же я возьму с вас за дорогу – а остановился я на постоялом дворе у Пятибашенных ворот… – Старший тавуллярий нарочно назвал другой конец города и, посмотрев на вытянувшееся от жадности лицо старика, продолжил самым невозмутимым тоном: – Ну, конечно, если б я немного пожил у вас – вот, хоть в этой комнате, я ведь неприхотлив – уж тогда за дорогу платить бы не пришлось.
– В этой комнате? – Никомедис задумался. – Только имейте в виду, кормить вас я не намерен!
– Уж конечно же я намерен принимать трапезу в ближайшей харчевне.
– А… За постой? – Старик уж совсем обнаглел от алчности.
– За постой? – Гость изобразил из себя оскорбленную невинность. – Это что же, получается – я, за то, что вас каждый день осматриваю, еще и деньги платить должен?
– Так ведь не за осмотр, за постой – а это вещи разные.
После долгих споров, все ж таки сговорились – баш на баш. Лешка бесплатно осматривает – и бесплатно живет. Вот в той самой зале.
– Ничего, – расхваливал Никомедис. – Прикажу слуге постелить на лавку матрас. Будете спать словно у Христа за пазухой. Э‑э‑э… А сколько вам лет, позвольте узнать?
– Тридцать восемь, – с ходу соврал Лешка.
– А выглядите вы моложе! Снадобья?
– Они самые.

Старший тавуллярий заночевал уже на новом месте, а перед тем, как улечься, еле сдержал смех, наблюдая, как старик Никомедис принимает любовные снадобья. Спать было жестковато – вместо обещанного набитого соломой матраса, гостю выделили лишь старую попону да не менее старое покрывало, во многих местах щедро траченное молью.
Правду сказать, «лекарь Александриус» и не собирался спать – за короткое время жития у Никомедиса нужно было попытаться установить доверительные отношения со слугами, коих, как успел заметить Алексей, в доме имелось всего‑навсего три человека: старая, похожая на высохшую ведьму карга‑экономка, одновременно исполнявшая обязанности уборщицы и поварихи, уже знакомый Лешке угрюмый привратник по имени Анкудин и некий молодой человек самого меланхоличного вида, сочетавший в себе обязанности прислуги за все. Звали молодого человека Фокой, что в переводе с греческого означало – тюлень и, в принципе, по своему характеру Фока вполне подходил к собственному имени – такой же ленивый, сонный, малоподвижный – словно разлегшийся на берегу моря тюлень. И как только этот парень успевал справляться со своими многочисленными обязанностями?
Вот с этого Фоки, как наиболее близкого к хозяину человека, и решил начать Алексей. Уже в первую же ночь старший тавуллярий, выждав некоторое время, бесшумно поднялся с лавки и, выскользнув в приоткрытую дверь, оказался в темном захламленном коридоре… где едва не упал, напоровшись на старый сундук.
– Ой! Кто здесь?! – тут же послышался слабый вскрик.
Лешка ухмыльнулся: судя по тембру, возглас этот уж никак не мог принадлежать ни карге‑экономке, ни угрюмцу‑привратнику. Очевидно, на этом самом сундуке как раз и спал Фока!
– Я это, лекарь Александриус, – негромко промолвил старший тавуллярий. – Уборную вот ищу. Не проводишь, отроче?
– П‑провожу, – так же тихо отозвался слуга. – Идите за мной, только осторожнее, не споткнитесь.
Мог бы и не предупреждать – памятуя о склонности хозяина дома к собиранию всякого хлама – ну как есть Плюшкин! – Лешка и так продвигался со всей возможной осторожностью.
– Вон там, под лестницей – уборная, – останавливаясь, показал Фока.
Сквозь рассохшиеся ставни в коридор, а скорее – в небольшую анфиладу – проникали узкие лучи желтовато‑медного лунного света, тускло освещавшие помещение. Алексей попросил было свечу, но Фока лишь отрицательно пробубнил что‑то по поводу того, что господин не позволяет зря тратить свечи – ночью ведь спать нужно, а не со свечками по дому шастать. Ну, кто бы спорил…
– Слышь, Фока, – вернувшись из уборной, старший тавуллярий отнюдь не спешил уходить. – А что, хозяин твой человек бедный?
– Не бедный, а экономный, – через некоторое время шепотом отозвался слуга.
– А что ты шепчешь? – Алексей не отставал. – Боишься разбудить своего господина?
– Да нет, он обычно спит крепко. Да и вам, господин лекарь, думаю, тоже спать пора. Завтра день долгий.
– А может, выпьем завтра винца, а? – тут же предложил Лешка. – А то как‑то скучновато у вас здесь.
– Винца?! – Фока переспросил с таким ужасом, словно бы гость предложил ему тут же ограбить хозяина, либо совершить какое‑то самое гнусное святотатство. – Нет, нет, что вы! И не предлагайте мне больше! И прошу, не расспрашивайте о господине.
– А что ж такого в этих вопросах? – недоуменно пожал плечами гость. – Обычное любопытство.
– Идите‑ка вы лучше спать, господин лекарь, – с неожиданной твердостью заявил слуга. – А расспросы ваши оставьте – хозяин очень не любит, когда кто‑то сует нос в его дела!
– Ну, этого‑то никто не любит! – Алексей махнул рукой и согласно хмыкнул. – Что ж, пойду‑ка и впрямь спать.
Ушел, а куда деться? Фока откровенно не шел ни на какие контакты – видать, либо был сильно предан своему хозяину, либо не менее сильно от него зависел. Скорее – второе.
Решив оставить несговорчивого слугу на потом, уже с утра Алексей пристальней присмотрелся к привратнику – больше уж просто некого было разрабатывать, ну не старую же каргу‑экономку?
Колоритнейший оказался тип привратник Анкудин! Здоровенный, угрюмый, неразговорчивый… И тоже, как и слуга, не поддающийся ни на какие Лешкины провокации. Отказался и от вина, и от посиделок, и даже от игры в кости! Старший тавуллярий даже сплюнул с досады – это что же за мужики такие, что вина совсем не пьют! Алексей потом присмотрелся – было время – а ведь и в самом деле, не пили! В рот даже не брали ни капли – похоже на то. Что же, выходит, оба либо уж совсем пропойцы, которым капля попади, так пустятся во все тяжкие, либо – какие‑нибудь больные, язвенники, либо – самые гнусные сволочи. Честно говоря, через пару‑тройку деньков Лешка стал склоняться к третьему варианту.
К тому же кто‑то из них – а, скорее всего, оба – доложил хозяину о Лешкиных расспросах.
– Любопытны вы, господин лекарь, – гнусно прищурился тот во время очередного сеанса приема снадобий. – Ох, любопытны…
– Да, – тут же признался молодой человек. – Есть за мной такой грех – я же все‑таки врач! А как же врачу да без любопытства?
– Я вот вам бы посоветовал любопытство свое попридержать. – Старик зло осклабился. – Очень, очень советую. Прямо‑таки – настоятельно.
– Как скажете! – Старший тавуллярий развел руками и улыбнулся самой широкой улыбкой, после чего откланялся до очередного сеанса – сиречь до вечера.
И сразу же, как только вышел на улицу, заметил за собой слежку! Надо сказать, довольно неумелую, дилетантскую – черная бородища Анкудина была уж слишком приметна. Да и вел он себя так, как в детских фильмах про шпионов – постоянно прятался, выглядывал из‑за угла, вытягивал шею.
Алексей, конечно, и виду не подал, что заметил слежку. Наоборот! Зашагал себе, не торопясь – благо денек выдался хороший, солнечный – в направлении Пятибашенных ворот, где, согласно легенде, и проживал в одном из постоялых дворов. Шел нарочно самым длинным путем, не пользуясь ни проулками, ни нахоженными вдоль старой стены Константина тропками – как‑никак, а все же лекарь Александриус был приезжим, жителем Никополя, откуда же он мог знать все хитросплетения Константинопольских улиц? Даже пару раз останавливался, спрашивал у прохожих дорогу. И примечал – незадачливый топотун привратник все никак не хотел отстать.
Ну и хорошо, ну и ладненько!
Старший тавуллярий и сам был не прочь пройтись, разогнать кровь – вот только не встретить бы кого из новых (да и старых) знакомых. Хотя, конечно, старые‑то его вряд ли узнают, если не столкнутся нос к носу, а вот что касается новых…
И ведь сам себе накаркал, не доглядел!
Близ ворот Святого Романа свернул к небольшой харчевне – слегка подкрепиться, и на тебе! Там же, оказывается, обедал и Епифан! И каким только ветром занесло туда этого парня? Впрочем, не так уж и далеко от церкви Апостолов – три‑четыре квартала.
Анкудин, между прочим, сопел позади, в дверях. А сразу заметивший Алексея Епифан, разулыбался, замахал рукою:
– Садись, садись, винца выпьем! Ты где хоть был‑то?
Ну, что делать?
– А, господин Епифан!!! – радостно на всю харчевню заорал Лешка. – Как ваша спина? Больше не болит?
– Спина? Какая спина?
– А горло? Горло не беспокоит? А ну‑ка, откройте рот! Да пошире!
Пару секунд помигав глазами, Епифан быстро сообразил, что происходит что‑то не совсем обычное, а потому послушно открыл рот.
– Да‑а, – покачав головой, глубокомысленно произнес Алексей. – Микстуру, что я вам прописал, пьете?
– Гм… пью! Каждый день пью, по два раза!
– А мазь, мазью спину мажете?
– Конечно. И уже чувствую себя гораздо лучше, все благодаря вашим заботам.
К Лешкиному удовольствию, Епифан уже четко врубился в роль. А Анкудин‑привратник – Алексей краем глаза видел – стоял рядом, за углом. Слушал.
– Видишь там, на выходе, здоровенного бородача? – улучив момент, шепотом спросил Алексей.
– А, такой угрюмый? Я его давно заметил – все время на нас пялится!
– Запомни, я сейчас – Александриус, лекарь из Никополя.
– Понял. – Юноша тут же кивнул и, повысив голос, заулыбался: – Не знаю, чтоб я делал без вас, господин Александриус! Хотя ведь знал, что ваш город Никополь славится хорошими врачами.
– Вы здесь один? Или с… племянниками?
– С племянниками. Они тут, неподалеку… Работают.
– Пусть отвлекут угрюмого. Поговорим!
– Сделаем… – Епифан поднялся на ноги и поклонился. – Рад был с вами повидаться, господин Александриус! Когда зайдете меня навестить?
– Скоро, мой друг, скоро!
Епифан вышел, а через пару минут покинул харчевню и Лешка. Чуть отойдя, с усмешкой проводил взглядом разъяренного Анкудина, с громкими проклятиями преследовавшего одного из парней Епифана – видать, тот у него что‑то стянул!
– Стой! – потрясая кулачищами, орал на бегу привратник. – Стой, ворюга! Поймаю – убью! Люди добрые, держи вора, держи‑и‑и‑и!!!
– Ну? – вынырнул из‑за угла Епифан. – Что ты мне хотел сказать?
– Я пока не могу появляться дома, – быстро предупредил Алексей. – Неделю, может быть – две. Возможно, понадобится твоя помощь. Встретимся здесь же, в четверг, в это же время.
– Понял, – юноша кивнул и усмехнулся. – Во‑он он твой угрюмец – возвращается! Ишь, запыхался, бедный. Мне скрыться?
– Нет. Как раз на четверг и уговоримся.
Злобно сплевывая, красный, как рак, Анкудин возвращался, видимо, не солоно хлебавши. Правда, подойдя к харчевне и увидав стоявшего там «лекаря Александриуса», спохватился и поспешно укрылся за деревьями.
– Так совсем забыл спросить, господин лекарь, – громко заговорил Епифан. – Когда же мне вас все‑таки ждать?
– Даже не знаю, что вам конкретно сказать. – Алексей сделал вид, что задумался. – У меня сейчас очень важный больной… А знаете что? Давайте‑ка встретимся с вами в четверг, здесь же, вот в этой вот самой харчевне!
– В этой самой харчевне? В четверг? Как скажете, любезнейший господин Александриус. А в котором часу?
– Да вот, как сейчас. Прощайте, друг мой, и получше следите за своим здоровьем, оно у вас одно.
– До свидания, господин лекарь.
Упорный привратник упрямо шагал за лжелекарем аж до самых Пятибашенных ворот, где тоже пришлось разыграть некую интермедию, точнее сказать – пантомиму. Зайти на постоялый двор, поулыбаться выскочившему навстречу хозяину, небрежно кивнуть кому‑то, сидящему в трапезной, потом, уходя, помахать рукою.
А вечером было все тоже – старый ипоходрик Никомедис, снадобья, неразговорчивые доносчики слуги.
– А ну‑ка, откройте‑ка пошире рот, любезнейший господин! – глубокомысленно прищурив левый глаз, командовал Лешка. – Так‑так‑так…
– Что «так‑так‑так»? Ваши мази не помогают?
– Не все сразу, господин Никомедис, не все сразу.
– Слышал, вы уже имеете клиентов и здесь, в Константинополе? Быстро нашли.
– Да, это все старые знакомые, как‑то встречались в Никополе. Поднимите‑ка руки… Так‑так, выше! Теперь медленно опустите и выдохните… Нда‑а‑а…
– Что? Что такое?
– Не нравятся мне ваши руки, господин мой! Как‑то они странно подрагивают… Вот, вытяните‑ка их вперед… Видите?
– Да… Действительно, подрагивают! К чему бы это?
– Плоховато дело! Но ничего, вылечим, и не такое лечили – мазей и снадобий у меня хватит.
– Когда прикажете подавать ужин, господин? – В кабинет заглянула кухарка – морщинистая, крючконосая, высохшая, словно старая вобла. А вот одета, по сравнению с другими слугами и даже с самим хозяином – можно сказать, с претензией. Нет, убого, конечно – какая‑то бурая кацавейка поверх длинной нижней туники из грубого холста, убого, убого… Однако почему же у старшего тавуллярия вдруг возникла такая мысль, что – с претензией? Чем же старухина одежка отличалась от одеяния всех прочих в этом дурацком доме? Чем?
Черт, экономка слишком быстро ушла – не рассмотреть. Что же все‑таки так зацепило взгляд? Какая‑то мелочь… Но ведь была же она, эта мелочь, была…
– Ваши слуги ужинают здесь же, в доме?
– Вы слишком любопытны! Я же уже предупреждал! Да и вообще, скоро ли закончится лечение?
– О, прошу покорнейше извинить! – Алексей сложил перед собой руки. – А вот насчет лечения… Вы же сами только что видели свои руки. Ведь дрожат!
– Дрожат, – согласился старик с некоторым испугом. – И все же – договоримся с вами продолжить лечение до воскресенья!
– До воскресенья?
– Именно! В воскресенье, – Никомедис вдруг улыбнулся. – В воскресенье у меня как раз будет удобный случай проверить, как действует зелье… И действует ли оно вообще!
Поднявшись с лавки, старик с важностью удалился, бросив на прощанье быстрый злой взгляд – словно сыч зыркнул. Даже спокойной ночи не пожелал, черт старый!
Немного выждав, Алексей подошел к двери, распахнул…
И уперся взглядом в широкую бородищу привратника!
– Хозяин велел присмотреть, чтобы вы не ходили ночью по дому!
– А как же в уборную?
– Я вас буду сопровождать.
Вот это да! Вот еще дело!
Пожав плечами, старший тавуллярий улегся на лавку и задумчиво посмотрел в потолок. И все же, что ж его так зацепило в одежке экономки? Серая туника, рваная кацавейка… Черт! Не рваная! Вроде как блестело там что‑то. Бисер! Мелкий такой, едва разглядишь, пришитый на оплечье в виде какой‑то картины или узора. Вот она, претензия‑то! Видать, старуха не слишком‑то равнодушна к собственной внешности!
Понаблюдать? Алексей так и сделал, стараясь в точности запомнить рисунок. Красивый такой рисунок оказался, ежели хорошо присмотреться – лошадь, единорог, еще какие‑то мифические звери.
Потом, в четверг, во время запланированной встречи с Епифаном в харчевне близ ворот Святого Романа, старший тавуллярий изобразил картинку на клочке бумаги и передал Епифану с наказом показать Мелезии – что‑то она скажет?
Ответ стал известен Лешке уже через пару часов – сюда же, в харчевню, явились Епифановы криминальные мальчики.
«Это модная латинская вышивка» – так отозвалась Мелезия. И еще добавила, что человеку, умеющему так вот расшивать бисер, несомненно, свойственны трудолюбие, упорство и наблюдательность.
Вот так! Модная, значится, вышивка! А не слишком ли завышенные претензии для скромной старухи?
Алексей специально потолкался по ближайшему – у Влахернской гавани – рынку, пообщался с купцами, походил по лавкам, даже прикупил бисеру самых разных оттенков. А вечером, после очередного сеанса лечения протянул Никомедису пару аспр, улыбнулся:
– Не успел сегодня поужинать, а в какую‑нибудь таверну тащиться не хочется – сами видите, дождь!
Дождь и в самом деле хлестал сегодня почти целый день с завидным постоянством. Хорошо так хлестал, упорно, словно честно выполнял какую‑то нелегкую работу. На улицах и площадях вспенились лужи, а многие тропинки у стены Константина превратились в непроходимые топи.
– Ужин? – Господин Никомедис с охотой взял аспры – мелочь, а приятно! Не берут ведь – дают. – Ну что ж, я пришлю экономку. Может, что‑нибудь и осталось?
– Кстати, а как ее зовут, вашу работницу?
– Работницу‑то? – Старик усмехнулся. – Иларией кличут.
Едва Никомедис ушел, молодой человек проворно рассыпал на столе бисер, отсортировал по размеру и оттенкам цвета и, услыхав за дверью быстро приближающиеся шаги, уставился на сияющие крошки туманно‑задумчивым взглядом.
– Можно? – приоткрыв дверь, просипела старуха. – Хозяин приказал накормить вас ужином.
– Ужином? – Старший тавуллярий оторвал взгляд от стола. – Это хорошо.
– У нас одна похлебка осталась, – неприветливо буркнула экономка. – Ее и принесла.
– Так поставьте вот сюда, на стол, – небрежным взмахом руки, Алексей смахнул бисер в сторону.
Илария плюхнула на стол большую глубокую миску с не вызывающим никакого аппетита варевом и вдруг застыла.
– Вот, жена просила купить. – Лешка с улыбкой кивнул на бисер. – Сам не знаю – тот ли? Может, купцы подсунули что‑то не то… Знаете, я сам в бисере не разбираюсь, и вовсе не легко найти знающего человека.
– Вот тут уж вы правы – совсем нелегко! – уже гораздо более любезно отозвалась Илария. – Впрочем, могу дать совет, если хотите…
– Конечно, конечно! Интересно узнать, что вы скажете?
Чуть наклонив голову, старуху внимательно оглядела рассыпанный по столу бисер, потом протянула руку:
– Вы разрешите?
– Да‑да.
Взяв кучку бисера в пясть, Илария покатала бусины на ладони, потом подбросила в воздух – и тут же с неожиданною ловкостью поймала, даже, казалось, едва не попробовала на зуб. А какие у нее при этом были глаза! Вот такими же глазами и сам Лешка еще в той, прошлой жизни, смотрел на новый компакт‑диск «Арии», неведомо каким ветром занесенный в магазин при сельской почте.
– Что ж, – усмехнулась экономка минут через пять после начала осмотра. – Могу сказать сразу, вот это… – резким движением она отделила часть бусин от остальных, – верните купцам – они вас обманули, этот бисер ни на что не годится! А вот с этим… – Илария прихлопнула ладонью по небольшой кучке. – С ним можно работать.
– А с этими как же? – Старший тавуллярий покосился на оставшиеся – довольно многочисленные бусины. – Что же – и их я тоже зря купил?
– Зря не зря… – экономка задумалась. – Так и быть – завтра сыщу вам рецепты, как их восстановить: молоко нужно, поташ, соду… да много чего. И смешать все в строгой последовательности!
– Я вижу, вы настоящий специалист в этом деле! – вполне искренне восхитился Алексей.
Старуха не стала отнекиваться:
– Еще бы! Ведь мой батюшка держал вышивальную мастерскую! Самому базилевсу оплечье бисером расшивали! Золотые были времена…
– Что ж сейчас‑то? Разорились?
– Разорились? – Илария желчно усмехнулась. – Разорили – пожалуй, так вернее будет сказать! Поганые итальяшки!
– Понятно, – кратко кивнул гость. – Задавили, так сказать, более дешевым – и куда менее качественным – товаром массового производства. Знакомая ситуация. И все же, мне кажется, никакое мастерство в этой жизни лишним не будет, ведь так?
– Так‑то оно так, – вздохнула старуха. – Да ведь для того, чтобы хоть что‑то создать – деньги нужны, и немалые. Особенно – в нашем деле.
– Так спонсора надо искать!
– Кого‑кого, господин мой?
– Постойте‑ка! – Лешка хлопнул себя по коленкам. – Есть у меня один приятель, бывший владелец гончарных мастерских… Сейчас чем только не занимается, кстати, три корабля у него, у пройдохи рыжего… Так вот он, думаю, не отказался б и от вышивальщиц. Мастерскую б нашел, бисер и ткани купил. Думаю, даже рад был бы!
– О, господин мой, тут можно очень быстро прогореть. Правда, если Бог даст, то и заработать можно немало.
– Владос… Ну, приятель мой… Как раз из таких, что очень любят риск. Да‑а, думаю, он бы поднял это дело. А вы знаете что… Кстати, вы, уважаемая Илария, буквы знаете?
– Знаю ли я буквы?! – Бабка неожиданно обиделась. – Да я в юности стихи сочиняла, не хуже, чем когда‑то Кассия!
– Вот и отлично! – Вскочив на ноги, Алексей потер руки. – Тогда составьте‑ка мне, скажем, к воскресенью, подробную роспись – чего надобно для создания мастерской, да какие будут предполагаемые расходы и – опять же предполагаемая – прибыль. Я ясно излагаю?
– Вполне. Завтра же предоставлю такую роспись.
– Одно меня только тревожит – остались ли еще вышивальщицы?
– Ничего, можно и молодых девок в ученье взять – со временем не хуже меня вышивать станут.
– Кстати, уважаемая Илария, вот бы в воскресенье‑то, ближе к вечеру, нам с вами эту роспись и обсудить, да во всех подробностях. Вдруг да вопросы какие возникнут? Эх, не помешали бы только! Господин Никомедис, я смотрю, не очень‑то жалует, когда жгут по вечерам свечи.
– Х‑хэ! – Старуха чуть было не сплюнула, да удержалась. – Хозяин‑то скупец, что и говорить. Давно хочу от него уйти, да некуда – ну кому я, старуха, нужна?
– А вот как раз в мастерскую бы и… Ладно, об этом потом поговорим, в воскресенье. Ежели не помешают.
– Да не помешает никто, государь мой! – перекрестившись, уверила экономка. – Все наши во главе с хозяином на вечерню отправятся, в какую‑нибудь дальнюю церковь.
– В дальнюю? Почему в дальнюю?
– А я почем знаю? – Илария пожала плечами и вдруг, воровато оглянувшись на дверь, зашептала: – Только в месяц несколько раз туда ездят. И все говорят, что по разным церквям, мол, так Господу приятнее. А я то смекаю, не дура ведь, что ездят‑то они в одно и то же место – глина‑то на колесах возка все время одна и та же – желтая!
– Что ж тогда врут?
– Вот и я думаю – что? – Старуха почмокала губами. – Вон и сейчас оба – Анкудин и Фока – у хозяина сидят, сговариваются. Потому и я тут с вами заболталася, прости господи. Ну, пожалуй, пора мне.
– Не забудьте про воскресенье, уважаемая Илария.
– Да не забуду… Храни вас Бог, господин лекарь. Вдруг, да все сладится?

Старший тавуллярий отправил на слежку всех, кого мог – и Зевку, и Епифана с его вороватыми ребятишками. И уже в понедельник, в харчевне у ворот Святого Романа получил результат.
Нет, старик Никомедис встречался не с турками и не с какими‑нибудь подозрительными личностями, как раз наоборот – с личностями очень даже знакомыми Алексею еще по давним делам.
И Зевка, и Епифан заявили в один голос – Эраст Никомедис со слугами ездили в приют Олинф, располагавшийся не так уж и далеко, у церкви Апостолов. Очень хорошо известное старшему тавуллярию место, известное по долгу службы. Еще прежний попечитель приюта, некий господин Скидар Камилос, был известен тем, что поставлял богатым извращенцам мальчиков‑сирот. За то и поплатился, и сейчас уже должен бы лет как семь махать тяжелым веслом галеры. Что ж, выходит, его преемник пошел по прочному пути предшественника. Верно говорится – свято место пусто не бывает, если можно заработать деньги – их и зарабатывают. И деньги очень, очень хорошие.
– Как ты сказал, звали прежнего попечителя приюта? – потягивая вино, переспросил Епифан.
– Скидар Камилос.
– Ну так этот же господин там и есть. На прежнем своем месте.
Вот как? Оправдали значит. Впрочем, можно было ожидать – слишком уж много заинтересованных лиц было в этом деле. И лиц – из самых высших кругов! Кстати, господин Камилос был каким‑то боком завязан с турками, точнее говоря – подозревался в такой связи. И что? А ничего, похоже.
Значит, что же, получается старик Никомедис – дохлый номер? Лишь удовлетворяет свою похоть, старый козел. По нынешним смутным временам – криминал невеликий.
Значит, ну этого гнусного извращенца к черту!
И все же оставлять его без присмотра не следует… А вот старухе Иларии и…

Глава 10
Весна 1449 г. Константинополь

Эй! Вы! 
Но почему такая спешка? 
У берега я вижу корпус судна… 
Еврипид «Киклоп»

…поручить присмотреть за извращенцем и его слугами. Да, именно так и следует сделать.

Решив так, Алексей уже через день распрощался с Никомедисом и полностью посвятил себя оставшимся фигурантам дела. Начал с протовестиария Харитона Гаридиса, благо добровольный помощник Зевка уже успел утомить старшего тавуллярия восторженными рассказами о «философических вечеринках», периодически устраиваемых сим в высшей степени гостеприимнейшим и приятнейшим вельможей.
– Вот, вчера вечером, на приеме присутствовал отец Георгий Схоларий, – сидя в одной из дальних харчевен, докладывал юноша. – Ох, как ругался, собака, ох, как ругался!
– И кого же ругал? Турок?
– Как раз таки нет! Латинян!
Старший тавуллярий усмехнулся:
– Однако не в добрый час базилевс Иоанн подписал Унию. От католиков – пока практически никакой помощи, зато свои ортодоксы бесятся на чем свет стоит.
– Ну, отец Георгий ведь правильные слова говорит, я так думаю, – почесал подбородок агент. – Про то, что генуэзцы давно наложили лапу на всю нашу торговлю, про старое разорение Константинова града крестоносцами, про приносимый латинянами разврат, про то, что если бы не они, то… Ну, в общем – патриот! Сам Лука Нотара, комес, флотоводец – его поддерживает.
– Понимаешь, Зевгарий, – негромко и задумчиво – убеждая более себя, нежели собеседника – промолвил Алексей. – Тот, кто истово произносит правильные слова вовсе не обязательно патриот. Скорее всего, он преследует какие‑то свои, большей частью – шкурные – интересы. Да‑да! Думаю и епископ Геннадий не исключение. А обвинять во всех наших злоключениях латинян по меньшей мере глупо. Да, никто не спорит, генуэзцы снимают жирны пенки с нашей транзитной торговли… слишком жирные… Но, знаешь, я вовсе не думаю, что турки им ближе, чем мы! Скорее, наоборот – турки перебьют им всю торговлю, уже перебивают – и генуэзцы (да и не только они) не настолько тупы, чтобы этого не понимать! В грядущем столкновении с султаном им выгодно поддержать нас! Впрочем, хватит о политике, вернемся к нашим делам. Так, говоришь, господин протовестиарий ни в чем подозрительном не замешан?
– Похоже, что нет.
– Уже подозрительно! С чего бы это он желает слыть таким белым и пушистым, а? «Душа‑человек», говоришь?
– Да он такой и есть, господин! Вот, не верите, так сходите, посмотрите сами – вы ж философию знаете. А желаете, так можете прикинуться каким‑нибудь поэтом.
– Посмотрю, что же, – согласно кивнул Алексей. – Выберу только момент. Ты выполнил мою просьбу? Составил подробный список?
– О, ведь чуть не забыл, господин!
Зевка вытащил из‑за пазухи туго скрученный в трубку листок:
– Вот, тут я все отметил, как вы и просили.
– Хорошо, посмотрю.
– Так это… – агент завертелся на лавке. – Сейчас‑то я могу идти?
– Иди, иди. До встречи.

Придя домой – «домой», хм! – Лешка поднялся к себе на третий этаж и, растянувшись на ложе, принялся внимательно читать зевкин доклад, представляющий собою подробнейший список всех дел протовестиария Харитона Гаридиса за последние десять дней. Насколько полный был сей расклад, старший тавуллярий, к сожалению, судить не мог, впрочем, чтение оказалось не особенно интересным, можно сказать, нудным даже – одно и то же: уехал туда‑то, присутствовал там‑то, сопровождали – те‑то. Все дни и большую часть вечеров господин Гаридис был на людях – такое впечатление, что его просто тяготило одиночество, и в самом деле – душа‑человек!
Надо сказать, получив от Лешки щедрое вознаграждение, Зевка не остался в долгу и сопровождал – конечно, в силу своих скромных возможностей – протовестиария куда только возможно, ну, кроме как во дворец базилевса, где господин Гаридис проводил достаточно много времени в общении с новым императором Константином Палеологом, бывшим морейским деспотом, не так давно взявшим в свои руки бразды правления некогда великой империей.
Разное поговаривали про нового базилевса. Одни считали его чересчур жестким и склонным к разного рода военным авантюрам, другие, наоборот, упрекали – наверное, все‑таки зря – в недостатке воинственности. Собственно, Мореей, будучи еще деспотом, Константин управлял достаточно жестко, но Константинополь – это не провинция. Правда, и не тот шумный и многолюдный мегаполис, что был еще лет триста назад. Увы.
Алексей вдруг неожиданно подумал – а что, кроме святого Константинова града, осталось сейчас от Византийской империи? Малую Азию давно захватили турки, как, впрочем, и большую часть европейской территории империи, острова – Хиос, Лесбос, Самос – теперь принадлежали Генуе, остров Крит – венецианцам. Что осталось? Мистрийский деспотат в Морее? Остров Лемнос, еще несколько совсем уж мелких островков да разваливающаяся прямо на глазах столица! Вот, в общем‑то, и все. Да, еще величественное название – Империя ромеев – да память о былой славе. Но ведь этого мало! Нельзя жить прошлым.
Старший тавуллярий ощутил вдруг буквально навалившуюся на него грусть и отчаяние – так уж случилось, что этот город, великий город, в каком бы состоянии он сейчас не находился – вот уже больше восьми лет как стал для него родным! Это была родина его сына, любимой жены – и другой Родины у них не было. И точно так же воспринимал Константинополь и Алексей. Другой Родины не было и у него – там, в той, прежней жизни, жил‑поживал некий молодой человек по имени Алексей Смирнов. Двойник. Нет, не двойник – зеркальное отражение.
Не было другой Родины. Только эта. И следовало за нее бороться. Бороться, несмотря ни на что!
Оставив пока Харитона Гаридиса под негласной опекой Зевки, Алексей направил свои стопы к нуворишу Агафону, коего давненько уже не посещал – не менее как с неделю. Наверняка и сам Агафон и его детки испытывали законное недоумение – куда это пропал недавно нанятый учитель изысканных манер и философ Филофей из Мистры?
Давно следовало появиться!
О, как обрадовались балбесы, Тихон и Тит! Запрыгали вокруг:
– А мы стрелять сегодня пойдем? А знаете, господин учитель, Тихон третьего дня тележную ось у одного мордоворота подпилил – ох, и смешно же было! И батюшка так и не дознался – кто! А опись всех батюшкиных дел я составил, как и вы и просили. Нет, Тихон тоже помогал… иногда.
– Иногда? Ах ты, гнида пучеглазая!
– Цыц! – Алексей властно осадил братьев. – Список давайте. Вместе сейчас и просмотрим. Да, кстати, а батюшка‑то ваш где?
– В гавань поехал.
– В гавань?
– Ну да, в Феодосийскую. Он целый месяц уже туда ездит почти каждый день, а врет, что во дворец! Видать, что соперники‑купчишки ничего не сообразили. Молодец наш батюшка, верно, господин учитель?
– Да, пожалуй… – Старший тавуллярий уже и так видел, что запись – «гавань Феодосия, третий причал» появлялась в составленной парнями росписи так часто, что от нее, можно сказать, уже рябило в глазах.
– Гавань Феодосия, – негромко повторил Лешка. – Вот, видите, сколь, оказывается, умен ваш отец?! Вам надобно с него пример брать.
– Да мы берем, а как же!
– Ну, что, пойдемте‑ка в сад, постреляем!

В Феодосийскую гавань Алексей пошел сразу же, как закончил занятия, так и не дождавшись возвращения Агафона Карабиса. По словам мальчишек, тот нынче отправился во дворец – советоваться с самим базилевсом о работах по укреплению Золотых ворот. Старший тавуллярий, конечно, хорошо понимал, что предпринятые им сейчас шаги весьма небезопасны – в районе гавани Феодосия слишком уж велика была вероятность незапланированной встречи с кем‑нибудь из старых знакомых или сослуживцев. И все же терять время было жаль, тем более и денек выпал погожий, солнечный – просто приятно было пройтись!
Весна. Отражаясь в бирюзовых водах, радостно светило солнце. В покрывшейся свежей клейкою зеленью кустах и на ветвях деревьев весело щебетали птицы, дующий с моря ветер – теплый, весенний – гнал по синему небу редкие нежно‑палевые облака. Пахло морской капустой, свежестью и смолою – в Феодосийской гавани вовсю конопатили баркасы и лодки. Стоявшие поодаль ребятишки с интересом следили за всеми действиями конопатчиков и рыбаков, сушивших свои сети тут же, неподалеку. Многие, зайдя по колено в воду, удили рыбу, угощая мелочью многочисленных портовых котов. У ворот, у причалов, в тавернах толпился народ – моряки, рыбаки, грузчики. Кто‑то ругался, кто‑то громко хохотал, а кое‑кто клялся в чем‑то самыми разными святыми.
Щурясь от солнца, старший тавуллярий безо всяких приключений миновал ворота и, исподволь оглянувшись, зашагал к причалам. Пока Господь миловал, так никого из знакомых и не встретилось, а, может быть, просто‑напросто, никто из них и не узнавал Алексея в широкополой войлочной шляпе и длинной темно‑фиолетовой мантии, расшитой серебристыми звездами.
Нет, уж конечно же он не двинулся сразу же к третьему причалу. Замедлив шаг, осмотрелся, уселся невдалеке на камень, любуясь прибоем, с видом скучающего зеваки. Ну вот он, третий причал – все видно прекрасно! Три корабля покачиваются этаким дружным рядком. Что за кораблики, интересно?
Сбросив шляпу и мантию, Алексей подошел к мальчишкам, деловито швыряющим в воду плоские камни – у кого больше подпрыгнет. Постоял немного, понаблюдал, усмехнулся:
– Ну, кто ж так кидает? Дайте‑ка!
Взяв в руки камень, прищурился и, коротко замахнувшись, бросил…
– …десять, одиннадцать, двенадцать! – хором считали мальчишки. – Ну вы, господин, даете! Где так научились?
– Детство было суровое, – ничуть не покривил душой Алексей. – Хотите научу… Впрочем, думаю, вы и без меня все умеете. Во‑он до того дромона добросите?
Лешка показал рукой на один из корабликов. Тех, что стояли у третьего причала.
– Какой же это дромон? – удивился вихрастый мальчишка. – Дромон – он длинный, с веслами, а это – обычная торговая скафа!
– Сам ты скафа, Агафий! – немедленно расспорилась ребятня. – Скафа круглее, неповоротливее. А этот четырехмачтовик – марсильяна!
– Нет, скафа! Смотрите, корма‑то какая широкая!
– Я вижу, вы тут знатоки собрались, – улыбнулся Лешка и с напускным конфузом посетовал: – А я вот вообще в кораблях ничего не понимаю. Вот хоть в этих… Это все наши, константинопольские?
– Нет, не все, «Кориандрос», про который Агафий сказал, что он – скафа, – наш, рядом с ним – низенький такой, видите? – «Аллигосфер» – из Мистры, полгода уже тут ошивается, ну и за ним – с высокой кормою венецианская каракка «Святой Себастьян». С месяц назад пришла.
– С месяц… – задумчиво повторил Алексей.
Так и Агафон Карабис уже с месяц как ездит в порт на третий причал! Если предположить, что не на «Святой Себастьян», тогда, спрашивается, чего ж раньше не ездил?
Итак, «Святой Себастьян». Пока примем как версию. Высокая резная корма, нос с выступающим вперед бушпритом. Три мачты с косыми парусами. Обшивка внакрой, с поперечными – для жесткости – наружными ребрами. На кормовом флагштоке какой‑то непонятный флаг – красный с тремя золотыми коронами.
– Эй, парни, а с чего вы взяли, что сия каракка – венецианская?
– Матросы сказали, мы им вчера воду на лодке подвозили и рыбу.
– Подвозили? Воду? – Старший тавуллярий насторожился. Странные какие‑то матросы на «Святом Себастьяне» – в гавани, и воду пьют! А как же вино? Таверны портовые?
– Не, в таверны их не пускают – шкипер уж больно строгий. Да мы сами его видали, шкипера – бородища разбойничья, рыжая, нос крючком, рожа обветренная, темная, как у черта! У такого, пожалуй, не забалуешь!
– А воду вы им заранее сговаривались привезти?
– Нет, господин. На «Кориандросе» не всю взяли – видать, одни пьяницы там, вино предпочитают. Осталось пара кувшинов – вот и решили до «Святого Себастьяна» доплыть.
Лешка с наслаждением вздохнул свежий морской воздух:
– Эх, господи, хорошо‑то как! Я б и сам сейчас с большим удовольствием на лодочке прокатился. Вот, хоть до причала и обратно. Не, не сейчас, ближе к вечеру – вот как солнышко начнет заходить – вот уж красотища‑то будет!
– Да уж, ничего не скажешь – красиво! Кстати, насчет лодки…
Все ребятишки разом посмотрели на вихрастого – тот сразу замялся, засопел носом:
– Че смотрите‑то? Знаете ведь, батюшка мне ни за что лодку не даст – скажет, маловат еще.
– Тогда у хромого Федула можно нанять. Правда, он цену заломит.
– А какую? – быстро спросил Алексей.
– Аспр десять, не меньше.
– Ну, так это не так уж и дорого. Подумаешь – каких‑то десять аспр.
– Да знаете что?! Да за десять аспр… За десять аспр я и сам… без батюшки… А, все равно он ничего не узнает! Вам ведь вечером надо?
– Вечером, – подтвердил Лешка. – На закате. Я ведь, знаете ли, поэт и вообще – поклонник всего прекрасного. Половину могу заплатить хотя сейчас.
В карих глазах вихрастого мальчишки – звали его Агафий – вспыхнул огонь алчности и наживы.
– Вечером буду ждать вас здесь же, вот у этого камня. Только это… Надо кого‑нибудь еще взять, на весла.
– Меня, меня возьми, Агафий!
– Нет, меня! Вспомни, кто с тобой недавно лепешкой делился?!

Вечером старший тавуллярий безмятежно покачивался в лодке неподалеку от третьего пирса. Гребцы – Агафий и его приятель – плевали в воду и негромко спорили, на что лучше потратить свалившиеся вроде бы как с неба деньги, а Лешка любовался буйством оранжевых, желтых и багряных красок заката. Славный был закат, можно даже сказать – стильный. Такой, какой обычно любят изображать художники.
Впрочем, потратить десять аспр, чтобы полюбоваться с утлого челнока заходом солнца – это было бы слишком. И когда немного стемнело, Алексей велел мальчишкам потихоньку грести к берегу. Нет, не к третьему причалу, вовсе нет! То что нужно было заметить, старший тавуллярий хорошо рассмотрел и раньше, еще при свете дня: и выставленную на спущенном с «Святого Себастьяна» на причал мостике вооруженную стражу, и отсутствие на корпусе корабля всяческих украшений – нет, резьба была, и очень искусная, позолоченная, но… Все же чего‑то не хватало – полногрудых наяд на корме, русалки, поддерживающей бушприт, да мало ли! Не было! Ни одного живого существа не было – одни узоры. И вина команда не потребляла!
Алексей уже представлял – что к чему, для полной уверенности не хватало лишь небольшого мазка. Сделать его он поручил вот этим мальчишкам, поскольку сам плавал плохо – так как‑то недосуг было научиться.
– Сказать вам правду, ребята, на «Святом Себастьяне» – мои торговые конкуренты!
– То‑то мы и видим, как вы на них пялитесь, господин!
– Хотите заработать еще?
Ребята переглянулись:
– А вы нас не обманете, господин?
Лешка улыбнулся:
– Сначала бы спросили – что надо делать?
– А что?
– Как зайдет солнце – просто бесшумно подплыть к корме или к борту… Послушать.
– А что слушать?
– Песни, друзья мои!
– Песни?!
– Или стихи. Как запоют – сразу же плывите к берегу. Доберетесь?
– Что тут плыть‑то?
– Если боитесь, что обману, хорошо – к кораблю может поплыть лишь один из вас, другой останется в лодке.
– Я, я поплыву! – Приятель Агафия проворно скинул тунику.
Лешка придержал его:
– Подожди. Солнце еще не село.
Наконец, последние лучи заходящего светила пронзили прощальным приветом трепетно‑синее, с высыпавшими звездами небо. Бесшумно соскользнув воду, парнишка ходко поплыл в темноту. Агафий налег на весла, и утлая лодка его вскоре ткнулась носом в вязкий песок пляжа.
Алексей потрогал рукою воду: холодноватая, конечно, но все же…
– Не, не замерзнет, – неожиданно рассмеялся Агафий. – Мы закаленные – давно уже купаемся.
Ждать пришлось не так уж и долго – старший тавуллярий и сам удивился, как быстро вернулся назад посланец. Выскочив на берег, запрыгал на одной ноге, вытряхивая из ушей воду.
– Ну? – не выдержал Лешка.
– Ху‑у‑у. Господи, не обманули!
– Что на «Святом Себастьяне»? Запели?
– Запели, господин! Гнусаво так, нудно…
– Так? – Лешка сурово сдвинул брови, изобразил: – Ла илаха илла Ллаху‑у‑у…
– Вот в точности так, господин!
Качнув головою, старший тавуллярий протянул мальчишкам золотой дукат: заработали!
– Ой! А это что, золото, господин?
– Нет, это медовый пряник.
– Скажете тоже, пряник… У‑у‑у! Твердый!
Итак, со «Святым Себастьяном» – а, значит, наверняка и с Агафием Карабисом – все стало более‑менее ясно. Стоял месяц рамадан – священный для мусульман – и конечно же те никак не могли пропустить ночную молитву! А ночью, в тишине, звуки разносятся далеко. Особенно – над морем. Да, «Святой Себастьян» – турецкое судно, и весь его экипаж – мусульмане. Значит, и Карабис – турецкий…

Глава 11
Весна 1449 г. Константинополь

Эта лилия с темной фиалкой 
Переплелася, а та 
майораном опутана нежным. 
Клавдиан «Похищение Прозерпины»

…шпион! Так уж выходит. Ну, конечно, хорошо бы еще раз перепроверить… Или подсунуть эту версию бывшим коллегам?

На следующий день Алексей снова пришел в гавань Феодосия – и чуть было нос к носу не столкнулся с Карабисом! Случай… Нувориш был одет скромненько, не как всегда, да и коляска – неприметная одноколка с поднятым, несмотря на солнечный день, верхом – несомненно, свидетельствовала о нежелании господина Карабиса привлекать к себе чье бы то ни было внимание.
Таился Агафон, таился!
И вот еще… Лешка глазам своим не поверил, увидев мелькнувшего рядом с Карабисом человека. Черная, аккуратно подстриженная бородка, аристократические манеры, этакая вальяжность в жестах и мимике… Алос Навкратос – пожалуй, крупнейший судовладелец в городе. К тому же имеющий и несколько сухопутных транспортных контор. Алос Навкратос еще лет пять назад подозревался в связях с турками, правда, ничего конкретного доказать тогда не удалось. Но вот сейчас… Тайные вояжи Карабиса в Феодосийскую гавань, стоявший там турецкий корабль, замаскированный под мирное венецианское судно, Алос Навкратос – все это вместе выглядело в высшей степени подозрительно!
Агафон, махнув рукой Навкратосу, быстро тронул повозку – управлял сам, без возчика – и через пару минут скрылся из виду, завернув за какой‑то склад. А господин Навкратос не особенно‑то и таился! Впрочем, а зачем ему прятаться, когда у него здесь, в гавани, полно складов? Уселся в щегольскую коляску, хлопнул по плечу возницу – поехал, ничуть не торопясь и – не хуже того же Лешки – явно любуясь открывающимся видом.
Синело – до боли в глазах – море, ярчайшее солнце отражалось в воде ослепительным взрывом, белые чайки алчно кружили над палевой пеной прибоя. Мощная зубчатая стена – стена Феодосия, казалось, уходила куда‑то за линию горизонта, скрываясь в утренней туманной дымке.
Надвинув на глаза шляпу, Алексей повесил мантию на руку – не мог уже в ней идти, до того стало жарко – и так же не спеша, зашагал к воротам, стараясь не терять из виду коляску Навкратоса.
Проехав ворота, та повернула направо и, убыстряя ход, покатила вдоль городской стены. Лешка, конечно, уж не стал бежать, но все ж присмотрелся, увидел, как, взяв влево, на улицу Медников, преследуемые поехали к площади Тавра. Вот туда уж совсем нельзя было Лешке соваться – ну, разве что, накинув на плечи мантию. Подумав, молодой человек так и сделал.
Нет, вряд ли его хоть кто‑нибудь мог сейчас узнать, особенно – издали! Раньше был светловолосый, теперь – ярко выраженный шатен, даже специально отпущенная борода аккуратно выкрашена, к тому же – надвинутая на самые глаза шляпа, да еще и мантия, да и вообще – вид некоего иностранца: длинноносые башмаки, узкие шоссы, шейная цепь – жазеран – правда, потускнела, но издали все еще сходила за золотую. Иностранец! Какой‑нибудь франк или генуэзец. И походка соответствующая – если Алексей не забывал ее контролировать. Спасибо Мелезии, научила – мама родная не узнает, точнее сказать – Ксанфия. Как‑то она там, в Московии? Как Сенька, не болеет ли, не дай‑то Господь?
– Здравствуйте, господин старший тавуллярий! Вот вы‑то мне и нужны!
Господи… Это что еще?
– Вы, вы… Я вас сразу узнала! Только не говорите, что вы меня не помните!
Да уж, бывают в жизни встречи! Присмотревшись, Лешка узнал в подошедшей к нему пожилой матроне ту самую старушку с улицы Медников, что жаловалась в сыскной секрет на разбитые горшки с цветами. И настырная же была старушенция! Такая сухонькая, востроносенькая, боевая! Как же ее зовут‑то? А не вспомнить теперь.
– Нет, нет, я не по старому делу, – старушка невозмутимо вышагивала рядом с Лешкой. – У меня ведь, господин старший тавуллярий, опять горшки разбили! Один раз – вот прямо только что! Прошу вас, зайдите ко мне – составьте акт! Это же полное безобразие. Какие‑то разбойники житья не дают, никто их не ищет… Я, господин старший тавуллярий, настаиваю на немедленном составлении акта, иначе оставляю за собой право пожаловаться в вышестоящие инстанции! А что делать, господин старший тавуллярий?
Во время разговора – точнее сказать – монолога – старушка все время повышала голос, так, что сейчас уже почти кричала, привлекая к себе – и к Лешке – внимание многочисленных прохожих. Что и говорить – местечко‑то было людное.
– Так что, господин старший тавуллярий…
– Хорошо! – Алексей быстро кивнул. – Идемте составлять акт. Только вот, найдется ли у вас перо и бумага, как видите, я ничего такого с собою не захватил.
– И то сыщется, и другое, господин старший тавуллярий. Вы придите только!
Деваться, похоже, было некуда – ну, не бежать же? – И Лешка поспешно свернул в тенистый садик, за которым виднелся небольшой двухэтажный дом с добротной, покрытой затейливой резьбой, дверью.
При виде старушки дверь, словно бы сама собой, распахнулась и чистый девичий голосок прожурчал:
– Вижу, вы быстро управились, госпожа.
– Ха, быстро? – Старушка скосила глаза на своего спутника. – Чисто случайно встретила на улице господина старшего тавуллярия. Он ведь и прошлый раз занимался нашим делом, помнишь, Глафира?
Служанка – смешливая светловолосая девчонка лет четырнадцати – поклонилась и прыснула:
– Что‑то он в прошлый‑то раз не сыскал лиходеев!
– Ну, может, сейчас повезет – сыщет… Прошу наверх, господин старший тавуллярий.
Поднявшись по недавно выкрашенной лестнице, Алексей очутился в небольшой узковатой зале, с двумя широкими лавками вдоль стен и обширным столом, на котором – старушенция не обманула – в образцовом порядке были разложены писчие принадлежности: стопка сероватой бумаги, три яшмовые чернильницы и серебряный стаканчик с гусиными перьями.
– Что, господин старший тавуллярий, заявления снова можно писать или сойдет и старое?
– Сойдет и старое, – махнул рукой Алексей. – Ну, показывайте же, где тут у вас место происшествия? Буду составлять акт.
– А вот. – Бабуся распахнула ставни. – Все, как и в прошлый раз! Видите?
Прямо под окном, на широком карнизе, в ряд были выставлены горшки с цветущей ярко‑красной геранью или каким‑то подобным ей растением, Лешка в цветах не особенно разбирался. Всего семь штук, вернее – шесть, от последнего, седьмого, остались одни осколки да ошметки черной землицы.
– У меня и внизу цветы, вон, видите? – высунулась в окно хозяйка. – Так их ведь не тронули! Ну, что вы на это скажете?
– Думаю, мальчишки шалят – бьют из пращи на спор… Ну, во‑он с того пригорка! – Лешка и в прошлый‑то раз мыслил примерно в этом же направлении – ну, кому еще‑то нужно было столь избирательно бить чужие горшки?
– Так мальчишки разве попадут? – усомнилась бабка. – Хотя, конечно, балбесов средь них хватает. Так что, составляется акт?
Вздохнув, старший тавуллярий уселся за стол и обмакнул в чернильницу первое попавшееся перо. Ему вдруг самому стало интересно, почему ребятня выбрала для своих дурацких соревнований именно это окно? Вон, в соседнем доме, на карнизе – точно такие же цветы! Почему их не трогают? Какая во всем этом логика?
Еще раз подойдя к окну, Алексей посмотрел вокруг, окидывая панораму. Даже – не столько уже для бабки, сколь для себя – составил примерную схему. Вот тут – большой квадрат – площадь Тавра, здесь, узенькая такая, улица Медников, дом, напротив – садик, холлом – вот с того холма можно цветы из пращи достать, если постараться, конечно. А вообще, откуда их видно, эти цветы‑то? Ну, с того же пригорка и видно, а еще? С улицы, кстати, не очень‑то – карниз широкий, улочка узкая, наверняка – голову задирать надо. Неудобно!
А вот если выйти, так сказать, за границы системы! Лешка быстро изобразил на листке небольшой неровный кружочек – площадь Константина. Снова посмотрел в окно: во‑он из того четырехэтажного домика должно быть прекрасно видно. С последнего этажа – из двух окон…
Ну, видно? И что?
– Ну, господин старший тавуллярий? – заволновалась бабка. – Так что, на этот раз есть надежда?
– Будем работать! – свернув схему, важно отозвался Алексей. – Направим людей, поднимем массы, организуем общественность. Перекроем все дороги, там вон, в садике, посадим засаду – думаю, к концу недели уж наверняка супостатов выловим! Выловим, осудим показательным судом и обязательно казним самой страшной казнью!
– Казнью? – Старушенция озадаченно заморгала. – А что, уж так обязательно этих шалопаев казнить?
– А как же? – обернулся на пороге Лешка. – Чтоб другим неповадно было! Сами же говорите – житья от этих лиходеев нет?! Да, кстати… Вы бы выбрали заранее казнь – я запишу.
– Выбрать?! Казнь?!
– А как же?! Таков уж порядок.
Старший тавуллярий еле сдерживал смех, хорошо понимая, что никак иначе от настырной заявительницы не отделаешься. А ну, как явится в секрет? Мол, как там с моим делом? Чем занимается господин старший тавуллярий Алексей Пафлагон?
А там – Злотос! Какой‑такой Алексей Пафлагон? Вы что, его живым видали? Ах, не так и давно? А ну‑ка сообщим всем заинтересованным лицам – вот спасибо, что вы к нам пришли, а то ведь его уже и искать перестали, сочли сгинувшим. Опаснейший государственный преступник ваш старший тавуллярий – так‑то!
Нет, эта бабуся – как хоть ее зовут‑то? – определенно, женщина не злая. Даже, скорее, добрая – вон, служанка‑то вся на смешках – ничуть не боится хозяйки. А была бы та мегерой, так уж не посмеялась бы!
– Ну вот. – Алексей перешел на официальный тон. – У нас имеется на выбор четыре способа казни… Впрочем, нет, на данный момент – три, четвертый – четвертование – сейчас не пойдет, по причине затупления топора. Топор здоровенный – месяц точить будут, никак не меньше. Значит, остается: повешенье, утопление и сожжение! Что вам больше нравится, уважаемая госпожа… гм‑гм… вот, вылетело из головы ваше достойное имя…
– Ираида… – Старушенция снова заморгала. – Сказать по правде, мне никакие казни не нравятся. Вот, если б шалопаям слегка похлестать по заднему месту… Так, чуть‑чуть, чуть… попугать только.
– Мы не пугала! – наставительно воскликнул Лешка. – А важное государственное учреждение. Мы не пугаем – мы действуем. Так что, не выбрали еще способ казни? По глазам вижу, что нет. Тогда, значит, вот что… Вы к нам когда зайдете – ну, знаете ведь, где наш секрет расположен, тут, кстати, недалеко – тогда и скажете.
– А без меня их не казнят?
– Без вас – никак! Вы же заявительница!
Прижав руку к груди, Алексей поклонился и, еле сдерживая смех, спустился по лестнице, оставив потерпевшую в тяжких раздумьях.
На улице и за оградами, в садиках, вовсю цвела сирень, солнце светило так ярко, что, казалось, готово взорваться, а синее небо выглядело безмятежным и звонким. Словно б и не было никаких турок, шпионов, разбойников…

Старший тавуллярий уже подходил к церкви Апостолов, когда вдруг почувствовал слежку. Кто‑то шел за ним… какой‑то молодой парень с угрюмым взглядом. Топал, топал! И даже пытался догнать… Ну‑ну!
Резко свернув, Лешка нырнул в первый попавшийся переулок и выхватил из ножен кинжал… На который едва не наткнулся преследователь!
Вовремя остановился, попятился… Потом вдруг улыбнулся:
– Господин, к вам есть разговор.
– Говори! – Алексей ухмыльнулся, не спеша убирать клинок.
Парень мотнул головой:
– Не у меня. Есть один человек… Он вас ждет у старого портика.
– Ах вот, значит, как? И кто же это?
– Евстафий. Он сказал – вы его знаете.
– Евстафий? – удивленно моргнув, старший тавуллярий опустил кинжал. – Ну что же, пойдем, посмотрим.
Бывший подчиненный Косого Карпа, Евстафий сам вышел навстречу. Улыбнулся:
– Случайно увидел вчера Креонта.
Креонта? Какого еще Креонта? Ах да…
– Он бил из пращи какие‑то цветочные горшки.
– Что?! – Алексей ушам своим не поверил. – Креонт бил горшки?
– Да. Похоже, он очень хороший пращник. Рыбья морда!
– А где, где он это делал?
– На улице Медников. Той, что недалеко от площади Тавра.
Поблагодарив Евстафия за сведения, старший тавуллярий озадаченно хмыкнул и поспешно зашагал ближе к дому. Креонт! Значит, Креонт!
Мелезия! Вот кого расспросить – уж она‑то должна знать о нем все, ведь Креонт – актер ее труппы!

* * *

– Креонт? – Едва Лешка спросил, Мелезия удивленно округлила глаза. – А с чего бы тебя он так интересует?
– Да так… Есть к нему несколько вопросов.
– Так уже больше месяца, как его с нами нет.
– Как нет?
– Да так вот и нет. – Девушка пожала плечами. – Как запахло весной, исчез, гад. Словно и не было! Полностью порушил нам весь репертуар – играть‑то некому. А ведь сезон давно начался, вот и приходится выкручиваться. Слушай… – Мелезия обняла Лешку за плечи. – Я ведь и тебя стала реже видеть! Уже забыла, когда проводила с тобой ночь.
– Две недели назад, – негромко напомнил молодой человек.
– Ну да… Смотрю, ты помнишь…
Повернувшись боком, девушка медленно стянула с себя столу… а затем – и тунику. Встала на ложе – обнаженная красавица актриса – улыбнулась призывно…
Поспешно стянув с себя одежду, Алексей бросился к ней с неуемной жадностью голодного тигра. Зарычал даже, покрывая страстными поцелуями юное гибкое тело…
А за окнами тихо плыл теплый оранжевый вечер.

Как, в конце концов, выяснилось из беседы с девушкой – о Креонте она мало что знала, уж больно тот оказался скрытен. О прошлом своем не разговаривал, вообще редко когда поддерживал разговоры, а если и поддерживал, так только тогда, когда ему что‑то было надо – к примеру, выспросить про доходный дом бабки Виринеи Паскудницы. Об этом, кстати, Мелезия уже как‑то рассказывала, да Лешка забыл, вернее – не обратил внимания, что ему там было до какого‑то актеришки?
А, может статься, Креонт приходил и сюда? Зачем? Мало ли других доходных домов, почему обязательно в этот? Может, он хорошо знал кого‑то из постояльцев? Да‑да, Мелезия ведь что‑то говорила… Кажется, он видел как‑то среди зрителей покойных Созонтия и Анисима Бельмо – тогда еще живых. Да‑да, видел! Как раз давали «Электру». Креонт тогда собирал со зрителей деньги. И сразу после этого стал выспрашивать о доходном доме старухи Виринеи. Неспроста? Явно неспроста. Плохо, что Мелезия мало что помнит. А может, Креонт заходил к старухе Паскуднице?
Спустившись вниз, за вином, старший тавуллярий с улыбкой заговорил с хозяйкой. О весне, о растущих ценах, о мздоимцах‑чиновниках, о том, что нового постояльца заместо убитого Созонтия так и не нашлось.
– Найдется, – засмеялась старуха. – Сейчас весна – народу в порту много.
– Да уж, – тут же поддакнул Алексей. – А что, в прошлое лето было много желающих снять комнату?
– Да были… Даже и по осени заходили, я уж теперь не помню. Был вот чернявый такой…
В этот момент Лешка вытащил заранее приготовленные монеты:
– Вот вам за жилье. Акче.
Он быстро отсчитал серебряхи, нарочно обозвав аспры на турецкий манер. Потом еще раз, словно бы невзначай, повторил это слово – акче.
– Вот и Созонтий с Анисимом так их называли, покойнички. – Старуха благостно перекрестилась. А потом вспомнила: – Да и тот, чернявый – тоже! Да‑да… Он же все потом выспрашивал – что за соседи, да не буяны ли. Почитай, про каждого расспросил.
Так‑так… Расспросил значит… Сначала – случайная встреча во время пьесы. Ну а затем уж дело техники – проследить, расспросить… Убить! За что? А они ведь земляки, точнее – там, на туретчине, друг друга неплохо знали. Могли узнать и сейчас… Значит, получается, что Креонт – турецкий лазутчик?! А ведь, выходит, что так! Только вот где искать теперь этого Креонта?
Секундочку! Как это – где? Не далее как вчера он стрелял из пращи по цветочным горшкам. Ничего себе, развлечение для лазутчика! Подавал кому‑то знак?! Именно! Откуда лучше всего видны окна старушки с улицы Медников? С доходного дома близ площади Константина. Район достаточно фешенебельный, значит и дом – не из дешевых. Простых постояльцев там нет и так просто не проникнешь. А проникнуть нужно…
Поднявшись к себе и погладив по голове уснувшую Мелезию, старший тавуллярий развернул схему. Ну вот он – доходный дом – на прямой линии. Очень хорошо видны все горшки. Все семь. Вернее – шесть, седьмой разбит. Седьмой… Седьмой… Господи – да это же конец недели! Послезавтра! Черт побери – уже послезавтра! Но ведь цветочный горшок разбит только вчера. Если сигнал не приняли сегодня, то… то остается завтра. Только бы завтра хоть кто‑нибудь появился. Или – послезавтра. Должен, должен, уж наверняка – это какой‑то экстренный способ связи, ну не могут же турецкие шпионы бить чужие горшки каждый день – горшков не напасешься!

Алексей взял с собой Зевку и Епифана с его мальцами‑карманниками – ну, кого больше еще‑то? Да и не для силового захвата нужны были люди – просто постоять, посмотреть, уж лишние глаза в таком деле не помеха. Одна мысль только тревожила – а вдруг сигнал приняли еще вчера? Или даже позавчера? Тогда оставалось только расспросить хозяина о постояльцах. Нет, лучше не хозяина – слуг.
– Если подам знак, бегите за помощью… Зевка знает – куда, – подходя к дому, негромко предупредил старший тавуллярий.
– А какой знак? – спросил кто‑то из мальчишек‑карманников.
Лешка задумался:
– Ну, вдруг махну рукой из окна или крикну. В общем, увидите.

Перекрестившись на видневшуюся невдалеке церковь, Алексей вошел в ворота доходного дома. На первом – нулевом – этаже, как водится, находилась харчевня. Сразу подскочил хозяин – толстяк с курчавой бородкой – улыбнулся угодливо:
– Что господин желает?
– Вина! Да, у вас имеются свободные комнаты?
– Пока есть.
– А что за соседи? Не очень шумные?
– Да что вы, что вы!
– И все же, хотелось бы узнать о них поподробнее. Видите ли, я желаю снять ваши апартаменты надолго, быть может, даже на год, а то и больше.
– Хорошо, господин. Я подошлю к вам своего помощника – он все расскажет.
– Отлично!
В ожидании разговора старший тавуллярий с улыбкой потягивал вино, время от времени посматривая на распахнутые на улицу двери, сквозь которые проникало слепящее солнце. И вдруг…
Сначала снаружи загремела колесами повозка. Судя по звуку – легкая, для седоков, не для груза. Послышались шаги, и чья‑то возникшая в дверях тень на миг затмила солнце.
– Хозяин! – с порога закричал вошедший. – Долго я буду тебя ждать?
– Сейчас, сейчас, господин мой, – тут же засуетился толстяк. – Сей момент!
– Я буду во дворе. Поторапливайся!
Тень сместилась в сторону. Лешка резко обернулся – уж больно голос и манеры говорящего показались ему знакомыми. Да и вид со спины – внушительный! Неужели…
Встав, старший тавуллярий быстро подошел к дверям и осторожно выглянул…
Ну точно – он! Собственною персоною господин Агафон Карабис! Что ж, следовало ожидать…
Господи – а что это там так машет рукою Зевка? Видать, что‑то хочет сообщить. Ну не до него пока.
– Господин…
Алексей обернулся, увидав только что подошедшего слугу.
– Хозяин велел рассказать вам о наших жильцах.
– А! Отлично! – Старший тавуллярий усмехнулся. – С удовольствием послушаю. Снять жилье не такое уж простое дело, любезнейший, – мало ли, какой‑нибудь буян‑сосед попадется? Так ведь бывает, и часто.
– Бывает, господин.
– Меня, кстати, больше интересует последний этаж – именно там я, возможно, и поселюсь.
Слуга изогнулся в любезном полупоклоне:
– Покорнейше прошу следовать за мной, господин. Поговорим в тишине – есть тут у нас одна комната для приватных бесед.
– Замечательно! – не сдержал эмоции Лешка.
Слуга повел его по полутемному коридору, остановился около затянутой толстой зеленой портьерою двери, распахнул:
– Проходите, мой господин.
Старший тавуллярий вошел…
И тут же почувствовал рванувшиеся к нему…

Глава 12
Весна 1449 г. Константинополь

Смел ли я ждать тебя? 
Ты ли со мной, 
Царь мой, природный царь? 
Еврипид «Геракл»

…руки.
Крепкие, надо сказать, руки. И ловкие! Если бы старший тавуллярий не обладал кое‑какими специфическими навыками – скрутили бы вмиг! Ну а так сразу не вышло!
Резко рванувшись влево, Алексей тут же переместил центр тяжести на правую ногу и – не вырываясь, как от него могли бы ожидать – нанес сильный удар левой ногой.
Кто‑то жутко завыл, Лешка не знал, кто – он вообще видел всех этих парней впервые. Впрочем, рассуждать было сейчас некогда.
Оп! Нырнув вниз, старший тавуллярий кувырнулся через голову, вырвался и, прислонившись к стене, быстро оценил обстановку. Нападавших четверо. Крепкие молодые парни. Оружия при них не видно, только веревки… нет, у крайнего на боку сабля!
Прыжок – удар!
Нападавшие, видать, не ожидали подобной прыти! Однако быстро опомнились – двое переместились к стене, двое – с разных сторон осторожно подходили к Лешке. Двигайтесь, двигайтесь…
Алексей дернулся вправо… влево… Вытащил из ножен кинжал и… бамп! Скрестил его с узким лезвием короткого меча! Ага, у них оказался меч… Ладно!
Носком ноги под колено меченосца – удар! Резкий и сильный, как прыжок затаившегося в засаде тигра.
Враг застонал, скривился, но меч из руки не выпустил – впрочем, сейчас ему было не до меча. Как и Лешке…
Он живо отскочил в сторону и неожиданно напал на тех, кто стоял у двери…
Удар! Удар! Удар!
Старший тавуллярий пытался достать их кинжалом, но не тут‑то было – у тех тоже оказались ножи! Широкие – с ладонь – дагассы, откуда такие и взяли‑то? Штукатурку такими ножиками класть хорошо, вместо мастерка, а действовать в уличном бою – трудно, тем более – здесь, в комнате.
А вообще, пора сматываться! Да ведь сейчас не было никакой необходимости вести кровавый бой с численно превосходящим противником. Зачем? Когда можно просто убежать… Нет, не в дверь, как подумали вражины, едва Алексей дернулся в ту сторону… Они тоже кинулись туда же всей кучей, а Лешка того и ждал…
Сгруппироваться!
Упасть!
Броситься под ноги!
Ага! Кто‑то ударился. Кто‑то кого‑то сбил…
И вот оно – окно!
Прыгнув ногами вперед, Алексей вышиб ставни и, вылетев на улицу…
…застыл под прицелами арбалетчиков.
Их было много – аж целых шесть! Не больно‑то повозникаешь.
– Поднимайся, – выйдя из‑за спин воинов, повелительно приказал высокий молодой человек в богатом плаще. – Медленно! Руки вытяни вперед… И так же медленно положи кинжал на землю… Я сказал положи, а не брось! Ну вот, так хорошо. Ну, здравствуй, Алексий. Мы уж тебя обыскались! Сказать откровенно – не чаяли уже и свидеться.
– Здравствуй, здравствуй, господин Злотос. – Встав на ноги, Алексей скривился. – Вижу, ты все процветаешь?
– Да, как бы ты ни завидовал! – Голос куратора стал злым, а во взгляде скользнуло бешенство. – Знаешь, тебе вовсе не приказано обязательно брать живым…
Какая‑то гнусная мысль вдруг шевельнулась в душе Злотоса, и Лешка прямо‑таки почувствовал ее обжигающий холод. Обжигающий холод смерти!
И Злотос догадался, что Лешка почувствовал… Куратор повернулся к ближайшему воину, протянув руку, взял арбалет…
Алексей недоумевающе хлопнул ресницами: что же, они сейчас его вот так, прямо средь бела дня, на глазах у прохожих… Впрочем, прохожих‑то и не было – дело происходило во дворе доходного дома. И забор имелся солидный. И никого… Даже этот шпион Агафон куда‑то делся, видать, успел уже уехать. Ничего – расколоть трактирщика, видать, у того с лазутчиком какие‑то дела. Какие?
Ох, не о том сейчас думать надо. О другом – о собственной жизни.
Ладно… Ты прицелься, прицелься, Злотос… а там поглядим. Бог не выдаст, свинья не съест.
Сжавшись, словно пружина, старший тавуллярий приготовился к прыжку… Пора уже было, пора, тем более – какой‑то большой отряд уже входил в ворота.
– Опустите арбалет, Хрисанф, – неожиданно скомандовал глава отряда. – Ну!
Злотос нехотя опустил оружие, в глазах его промелькнуло сожаление и обида.
– Филимон!!! – узнал бывшего начальника Алексей. И тут же поправился: – Виноват, господин протокуратор!
Между прочим, полковничий, а в чем‑то – и генеральский – чин!
– Господин Злотос, отправьте воинов для дальнейшего несения службы.
– Но… Мы только что задержали важного государственного преступника…
– Все будут поощрены, не сомневайтесь. А с государственным преступником уж позвольте разбираться людям, гораздо старше вас по занимаемой должности.
Злотос скривился, но промолчал – сила сейчас была отнюдь не на его стороне.
– На ле… во! – жестко скомандовал он и, не оглядываясь, вышел вон со двора вместе со своими стражниками.
Да, надо признать, куратор Хрисанф Злотос умел держать удар.
– Алексей! Лекса!
Услыхав знакомые голоса, Лешка оторвал глаза от высокого начальства:
– Иоанн! Велизар! Панкратий! Ха! И вы здесь, близнецы‑братья?! Откуда, черт побери?
Кто‑то из близнецов – Лука или Леонтий – рассмеялся:
– Зевка привел. Сказал – тебе требуется наша помощь.
– Мы сначала не поверили, но…
– А ну тихо все! – пощипав свои длинные усы, повелительно бросил Филимон. – Как‑никак, обвинения с него еще никто не снимал.
– Так вы, господин протокуратор, что же, верите, что…
– Я сказал – тихо. Алексей, – поедешь сейчас со мной. Думать будем. И говорить – с кем надо.
Махнув на прощанье рукою, Лешка залез в просторный возок протокуратора.

Филимон – ныне представляющий собой самое высокое начальство – всю дорогу молчал, пресекая все попытки завязать разговор и хоть что‑то выяснить быстрым упрямым взглядом. Лишь когда вышли у главного здания ведомства близ церкви Святой Ирины, процедил:
– Скоро все узнаешь!
Стоявшие на страже воины в блестящих панцирях и шлемах отдали алебардами честь. Хмуро кивнув, господин Гротас – а за ним и Алексей – быстро пересек громадную полутемную залу с затянутыми плотными портьерами окнами и, поднявшись по неприметной винтовой лесенке, лично распахнул дверь просторного кабинета.
– Хоромы! – Застыв на пороге, Лешка восхищенно присвистнул. – Как есть – хоромы. Ну живут же люди… Точнее – обожаемое начальство!
– Не язви, а?
– Да нет, я вполне серьезно.
Старшему тавуллярию и в самом деле понравился изысканный уют кабинета – большой и удобный, заваленный бумагами стол с золоченым подсвечником, обитые темно‑зеленым бархатом стены, шелковые портьеры на окнах, отделанный деревянными плитами пол. В красном углу висел целый иконостас в золотых окладах.
– Садись, что встал? – Хозяин кабинета кивнул на длинную лавку и позвонил в стоявший на столе колокольчик.
– Что изволите, господин протокуратор?
В дверях тут же появился секретарь – прилизанный юноша в черной, с серебряной отделкой далматике.
– Никого ко мне не пускать. Да, и пусть принесут вина. Смотрите только – разбавленного.
– А я бы и неразбавленного с удовольствием выпил, – дождавшись, когда секретарь уйдет, пошутил Лешка.
Филимон отмахнулся:
– Да уж, знаю я вашего брата! Ну? Спрашивай же – вижу, что давно хочешь спросить.
– Тогда, может быть, вы уже знаете и мои вопросы?
– Конечно, знаю – что тут знать‑то? – Протокуратор неожиданно расхохотался.
– Николай? – вспомнив своего «сыскаря», быстро спросил Лешка.
– Да, он тоже сообщил. К тому же ты зря показался в гавани Феодосия – там тебя многие помнят. Я сначала не поверил… Но все же предпринял кое‑какие шаги. Связался с нашими – с Никоном, Иоанном, Панкратом… И тут как раз подоспел Зевка. Надо сказать – весьма кстати.
– Так вы… – Алексей уже боялся спросить. Но все же… – Так вы не верите в то, что я…
– Конечно, нет! – всплеснул руками протокуратор. – И с самого начала не верил. Более того, в твою виновность сейчас не верит и сам базилевс!
– Базилевс!!!
– Именно. Правда, пришлось постараться, чтобы его убедить – наш император, знаешь ли, человек упрямый. Правда – и не дурак. Знаешь, в чем ошиблись твои враги?
– Интересно.
– В одной очень важной мелочи, по здравом размышлении, хорошо видимой всем.
Алексей хмыкнул и пожал плечами:
– В какой же?
– Рылом ты для заговоров не вышел – вот в какой! – покусав ус, со смехом пояснил Филимон. – Что брови нахмурил? Именно что не вышел… Должностью! Ну, скажите на милость, какой из тебя заговорщик, коли тебя к базилевсу никто и на десять миль не подпустит? Лазутчик – еще может быть, но глава заговора… С таким же успехом и цирюльники с Артополиона могут заговоры плести – только что от их действий толку? К тому же ты, кажется, не сидел просто так, а? Отыскал истинного заговорщика? Агафон Карабис?
– Господи… Так вы все знаете!
– Не один ты за ним следил, парень.
Немного помолчав, старший тавуллярий с надеждой вскинул глаза:
– Так значит – я оправдан!?
– Нет. Ты бежал. Или нет, лучше – убит при попытке к бегству. Как это обставить, подумаем.
– Как это? – не понял Лешка.
– А так. Нельзя сейчас брать Агафона – вот что! Сам понимаешь – его возьмем, а связи? И тебе бы сейчас не отсвечивать – убраться на время куда подальше. Хоть в ту же Русию – ты ведь туда отослал семью?
– И это знаете…
– Так я же – посаженный отец или кто? Что, не знаю друга семьи отца Георгия? И то, куда он уехал? Остальное легко было сообразить – я ведь не Маврикий. Кстати, сообразил и Злотос. Доложил… гм… мне!
– Спасибо вам за все, господин протокуратор!
Филимон вдруг снова хохотнул:
– Прибереги церемонии для другого случая, парень.

Случай представился в этот же день. Закончив беседу, Филимон с Алексеем прошли по закрытым переходам и оказались в огромной зале, с высоким, поддерживаемым мраморными колоннами потолком и натертым до блеска полом. В высокие стрельчатые окна проникал дневной свет, пахло благовониями и еще чем‑то терпким, похожим на запах выдержанного вина.
Миновав залу – ух, и долго же пришлось идти! – путники остановились в самом конце ее, напротив покрытой золотом двери, по обе стороны которой стояли вооруженные алебардами воины дворцовой стражи.
Миг – и какой‑то юркий человечек в черной, с серебром, мантии вынырнул вдруг, неизвестно откуда, и что‑то шепнул Филимону. Протокуратор кивнул. Распахнулись двери, открывая доступ в залитые солнечным светом покои.
– Входите же! – донесся изнутри звучный нетерпеливый голос.
Оглянувшись на своего спутника, Филимон неожиданно подмигнул и ухмыльнулся:
– Ну, пошли, что ли? Нехорошо заставлять ждать самого базилевса!
Базилевса! Лешка ахнул – так вот о каком случае предупреждал протокуратор! Как же себя сейчас держать? Просто поклониться? Пасть на колени? Старший тавуллярий скосил глаза на Филимона.
Нет, ни на какие колени тот не падал – видать, не те уже были времена. Просто глубоко – в пояс – поклонился… что тут же проделал и Лешка.
– Ну, хватит кланяться. Садитесь!
Император – высокий чернобородый мужчина с сильными жилистыми руками воина и властным взглядом – произвел на Алексея очень даже благоприятное впечатление. Вот таким – гордым, величественным, сильным – и должен быть настоящий государь.
Незаметно толкнув Лешку локтем, Филимон поспешно уселся на длинную, обитую золотистой парчою скамью с высокой спинкой:
– Господин, мы пришли, чтобы…
– Я знаю, мой верный слуга Филимон, – мягко перебил протокуратора базилевс. – Вы явились доложить мне о заговоре… Значит, все‑таки – Агафон Карабис? Жаль‑жаль, он очень энергичный человек, настоящий человек дела, в отличие от всех моих прочих вельмож. Он очень влиятелен, имеет много прихлебателей и друзей, и не только здесь, в столице.
– Я как раз хотел сказать об этом, мой государь, – пользуясь установившейся паузой, вставил свое слово протокуратор. – Ни в коем случае нельзя хватать предателя сразу – нужно за ним последить, выяснить все связи…
Император усмехнулся и, кивнув, произнес:
– У Карабиса большие связи в провинции. Их тоже надобно прояснить. Однако…
Базилевс посмотрел на Лешку и неожиданно рассмеялся:
– Значит, ты и есть тот самый неуловимый бродяга, оставивший с носом моих тюремщиков и сыскарей? Однако теперь многие знают о том, что тебя наконец‑то поймали… А, Филимон?
– И я говорю о том же, мой государь. Алексию необходимо скрыться! Скрыться на время, а мы обставим все так, будто бы его казнили. Казнили как заговорщика и лазутчика. А он в это время куда‑нибудь уедет и…
– Я знаю, куда и зачем его послать! – веско перебил базилевс. – Из Русии перестали приходить донесения от моего посланника, отца Георгия.
Алексей вздрогнул! Георгий! А ведь с ним отправилась и Ксанфия с сыном. Перестали приходить донесения? Неужели что‑то случилось? Господи…
– Ты выяснишь все, Алексий, – твердо сказал император. – Кроме того, в Русию ты поедешь татарской степью. К татарам же отправится – или уже отправился – посланник султана Мурада. Нужно выяснить его цель и, если будет возможно, сорвать переговоры.
Кроме того – собрать как можно больше сведений о татарах: их ведь там много – казанцы, ногайцы, татары Большой Орды, крымчаки… Понимаю, поручение непростое. Но, полагаю, оно как раз для тебя, Алексей Пафлагон! В случае успеха ты получишь хорошую награду и должность, а кроме того – сделаешь великое дело для безопасности нашей империи.
– Последнее для меня – свято! – встав, низко поклонился Лешка. – Благодарю за доверие, мой государь!
Базилевс, император Константин Палеолог Драгаш, лишь одобрительно усмехнулся в усы и, махнув рукой, дал понять, что аудиенция закончена.
Еще раз поклонившись, Алексей с Филимоном покинули покои дворца.
И вновь уединились в кабинете протокуратора.
– Как видишь, базилевс сильно обеспокоен турками. И поручил тебе очень важное дело… важное не только для государства, но и для тебя лично, ведь так?
– Ты имеешь в виду мою семью, Филимон?
– Да. Ведь все‑таки вы мне не чужие. Сейчас получишь инструкции и деньги, ну а дальше… Да, вот письмо к некоему господину Халимсеру Гали, почтеннейшему работорговцу из Азака. От его друга Сайретдина‑аги… Он же – Аристарх Дигенис. Да‑да, будешь добираться через Азак и Тану!
Встав, протокуратор порывисто обнял Лешку и, вздохнув, пожелал:
– Храни тебя Бог…

Глава 13
Лето 1449 г. Черное море – Крым

Корабль покинуть? Поднимись же, друг, 
И голову несчастную открыв, 
В лицо взгляни мне. 
Еврипид «Геракл»

…сын мой! Храни тебя Бог!

Лешка проснулся от свиста боцманской дудки и тут же поймал упершийся прямо в глаза солнечный лучик, проникавший сквозь маленькое оконце каюты. Прищурившись, молодой человек отвернулся, посмотрев на своих соседей – в каюте имелось еще четыре места – двух католических патеров (отца Себастьяна и отца Оливье) и высокого черноволосого юношу по имени Франческо Джанини, скульптора из Генуи, плывущего на заработки в богатую – по его мнению – Кафу. Все четверо путешествовали первым классом – в отдельной кормовой каюте, с завтраком, обедом и ужином, как и полагается достойным и почтенным людям, к коим относил себя и Алексей – философ, писатель и составитель географических карт по заданию крупнейшего торгового дома «Алос Навкратос и К». Да‑да, именно под этой вывеской Лешка и отправился в плаванье, оставив всякие надежды закатить на прощанье буйную пирушку для всех своих вновь обретенных друзей и благорасположенного начальства. Нельзя было! Для всех – даже для друзей – он оставался изгоем, предателем, которого наконец‑то поймали и теперь скоро предадут справедливой казни. А может, уже и казнили, точнее – распустили слух. Тайное было дело, никто не должен был знать!
Только Филимон Гротас, император Константин и его доверенный управитель – господин Скаларис, тот самый юркий человечек в черной мантии. Он‑то все и придумал – с кораблем, и с Лешкиной «легендой». Расчет был простой – путешествовать под видом простого человека, может быть, и куда дешевле, да зато совершенно невыгодно со стороны полученного задания – кто же из знатных татарских мурз будет разговаривать с простолюдином? Иное дело – человек известный, философ и, так сказать, странствующий художник. К тому же странствовать Алексей должен был не один – а с большим купеческим караваном, отправлявшимся из генузской торговой фактории Тана через территорию татарской Большой Орды на Русь. Когда отправится караван, Алексей знал – сразу, после прибытия их судна, а вот каким именно путем – пока не было ясно: то ли через Литву, по Муравскому шляху, то ли в обход – вверх по реке Дон и дальше по Большебазарной дороге. И у того, и у другого пути были свои преимущества и недостатки, связанные с большей или меньшей цивилизованностью попадавшихся по дорог татар. Вообще‑то правители осколочных ордынских государств с генуэзскими купцами ладили – имели верный доход от торговли. Однако с мелкими татарскими ордами – ордочками – вполне могли быть разного рода нехорошие инциденты. Честно говоря, если опять же исходить из порученного задания, старшего тавуллярия больше бы устроил второй путь – через Сейид‑Ахметову орду (пожалуй, самое боеспособное татарское государство) и дальше по Большебазарной дороге до Верховских княжеств. Путь был известен и, можно сказать, наезжен, и обычно татары Сейид‑Ахмета никаких препятствий купцам не чинили.
Снаружи послышались нестройные голоса:
– Аве‑е‑е Мари‑и‑я! – Это матросы и пассажиры‑католики затянули утреннюю молитву.
– Эй, святые отцы! – Лешка с усмешкой потряс за плечо одного из священников. – Вставайте, мессу проспите!
– Мессу?! – Отец Себастьян – маленький, юркий, черноглазый, этакий живчик, каждой бочке затычка – озадаченно почесал тонзуру, после чего вновь, словно ни в чем ни бывало, улегся спать дальше, не сделав даже и попытки разбудить своих крепко спящих соседушек.
Алексей даже удивился такой вольности – надо же, священник называется! Патеры!
Снова толкнул святого отца, напомнил:
– Просили ж вчера разбудить!
– Ох, отстаньте, Алексиус, все равно ведь уже проспали. А эту жердину, отца Оливье, будить – прошу покорно оставить! Да, кажется, и четвертый наш сосед, скульптор, тоже любитель поспать.
– Так ведь месса же… Грех! – спрятав усмешку, увещевал Лешка – интересно было ему, как это так – священники, и на молитву не идут! Спят, блин, сони! Нечего было вчера так пить!
– Грех? – Отец Себастьян сладко потянулся и, конфузливо опустив глаза, признал: – Грех. Так ведь замолим, эко дело!
Алексей только руками развел:
– Ну, как знаете.
– А‑а‑а‑аве Мария‑а‑а‑а!!! – продолжали нестройно тянуть на палубе, и отец Себастьян от этих воплей скривился:
– Да уж – не хор мальчиков из Флорентийского собора. Не хор!
– А вы, святой отец, можно подумать, петь умеете! – просто так, от нечего делать, подначил Лешка. – Вчера вон, пытались – так у меня, по правде сказать, от ваших воплей только уши вяли.
– Ну, так это мы пьяные были, – ничуть не обиделся священник.
Честно говоря, оба беспутных патера вызывали у Алексея симпатию – он как‑то всегда себе представлял католических священников более аскетичными, что ли. А эти были вполне живые люди – веселые, разговорчивые, драчливые даже! А уж как ругались – грузчики на Артополионе обзавидовались бы! Правда, потом всегда долго молились – замаливали грехи. Очень, кстати, удобно!
– Вот, бывало, в студенческие‑то годы как запоем! – предался воспоминаниям отец Себастьян. – Тихо плещется вода – голубая лента, вспоминайте иногда вашего студента! Йэх, бывали времена!
– Хорошая песня, – одобрительно кивнул старший тавуллярий. – Вот ее бы вчера и пели, а не эту, дурацкую, рыцарскую.
– Рыцарскую? А, L’Homme arme вы имеете в виду? – Откашлявшись, святой отец набрал в легкие побольше воздуха и, словно специально, заорал: – Л, омме л, омме л, омм армэ!!! Л, омм армэ!!! Л, омм армэ!!!
– Во, распелся черт гундосый! – подал недовольный голос проснувшийся от воплей отец Оливье, всем обликом своим напоминавший длинную сухую жердину. – Чего разорался‑то? Сейчас как двину по лысине – вмиг уймешься.
– Э, отец Жердяй, просыпайся‑ка! Утреннюю молитву проспали.
– Да и черт с ней!
– О, да ты, я вижу, опаснейший еретик, отче! Еще и богохульствуешь. Чем ругаться, сходил бы лучше к шкиперу за вином.
– А что, здесь шкипер вино продает?
– Ключи‑то у него. Ну иди, иди, чего вылупился?
– А сам чего не сходил?
– Так мне невместно – сан не позволяет!
– Ах, сан не позволяет?! А мне, значит, позволяет?!
– Так ты, отец мой, и так богохульник и еретик – чего еще терять‑то?
– Кто еретик? Я еретик? Ах ты ехидна, змея галилейская, да я тебя сейчас…
До драки, впрочем, дело не дошло – святые отцы вели себя сегодня на редкость прилично. Может, потому, что было еще утро?
– Хватит вам спорить – я схожу, – утихомирил священников Лешка. – Деньги только давайте.
– Вот вам, Алексиус, целый флорин!
Зажав золотой в кулаке, Алексей накинул на плечи легкий шелковый плащ – не от ветра, а красоты и изящества ради – и вышел на палубу, полную пассажиров и делавших уборку матросов. Молитва уже закончилась, но хоругвь с изображением Богоматери все еще трепетала от легких порывов ветра, надувавшего паруса «Черной лилии» – так гордо именовалось это изящное четырехмачтовое судно – венецианской постройки неф. Две передние мачты – фок и грот – несли прямые паруса, второй фок и бизань – косые, что позволяло судну сохранять приличную скорость и лавировать довольно круто к ветру. Высокий, изогнутый лебедем, нос с длинным бушпритом, длинная и такая же высоченная корма, украшенная балкончиками и резьбой – марсильяна (так именовался трех– четырехмачтовый неф) «Черная лилия» представляла собой образец всех технических достижений своего времени. Семь якорей, навесной руль, компас! На корме и баке виднелись небольшие бронзовые пушки, рядом с которыми были расстелены войлочные подстилки – места для пассажиров эконом‑класса. Одного из этих пассажиров Лешка, кажется, знал.
Ну конечно!
Замедлив шаг, старший тавуллярий присмотрелся к коренастому бородачу, деловито чистившему вяленую рыбу. Рядом с ним, прямо на палубе, стояла большая кружка с водою или вином, из которой бородач время от времени отпивал, после чего крестился на православный манер.
Алексей улыбнулся – таиться ему было незачем, наоборот даже! Да и как тут, на корабле, затаишься‑то? Ну разве что носа из каюты не казать?
– Прохор, тебя ли вижу?!
Поставив кружку на пол, мужик с достоинством оглянулся:
– Кого я вижу?! Никак, Алексий! Ты как здесь?
– Получил заказ на составление портоланов! – с важностью пояснил молодой человек.
– Чего‑чего?
– Ну земельных чертежей. С описаниями! Вот, еду теперь в Русию через татар.
– В Русию?! Через татар?! – Прохор явно обрадовался знакомцу. – Так и мы туда же! Артелью.
Алексей присел рядом:
– Что, в Константиновом граде заказов нету?
– Да есть. – Артельщик усмехнулся. – Только вот потянуло что‑то на родину, я ведь русский, из‑под Коломны. Десять лет дома не был! Вот, ребят некоторых сманил – на Москву подадимся, во Владимир, Суздаль! Говорят, князь Василию плотники нужны – города‑то поразорены, пожжены – восстанавливать, строить надобно!
– Хорошее дело, – одобрительно кивнул Алексей. – А вы каким путем на Москву‑то?
– По Муравскому шляху, а может, и по Большебазарной дороге – как сладится.
– Вот и я б к вам в артель пристал!
– Так за чем дело стало? Все рады будут!
– А где все ваши‑то?
Как пояснил Прохор, остальные плотники путешествовали третьим классом – между палубами, то есть спали ночью там, а с утра, после корабельной уборки, выбирались на верхнюю палубу, и вот сейчас уже должны были бы быть.
– Терентий тоже с вами? – вспомнив своего недоброжелателя, как бы между прочим поинтересовался Алексей.
– Терентий? Да нет, давненько уж его не видали. Сказывали, как из узилища его выпустили, так подался к лихим людям. Но верно то или нет – не скажу, сам не видал, а так, слухи ходили. О, во‑он они, наши!
Артельщики – а поплыло с Прохором девять человек – при виде Лешки тоже заулыбались: все ж таки приятно встретить знакомого. Кроме самого Прохора Богунца, русских среди плотников не было – болгары, ромеи, валахи, даже один грузин.
Поговорив, условились в Тане прибиться к какому‑нибудь купеческому каравану – и дальше идти с ним, а какой дорогой, не важно, гораздо важнее было не угодить в полон к татарам.
– А у татар что, нельзя подзаработать? – спросил у старшего один из артельных. – Что, они домов не строят?
– Строят, только не из дерева – из камня, – с видом знатока пояснил Прохор. – Дерево у них – почти что на вес золота. Да не переживайте – на Руси столько работы, что как князья жить будем!
– Вот, то хорошо бы!

Разыскав шкипера, Алексей купил сверх нормы вина – обычная корабельная норма составляла около двух литров вина в день на одного пассажира, но нормы четверым собутыльникам явно не хватало, хотя, видит Бог, Лешка и Франческо пили умеренно, но вот патеры…
Вытащили сыр, порезали сегодняшний обед – солонину, да принялись себе пировать, подставляя врывающемся сквозь распахнутое окошко свежему ветерку разгоряченные выпивкою и беседою лица. Болтали так просто, за жизнь, без всякой определенной цели – лишь бы скоротать время. Вечерами все обитатели кают обычно прогуливались на кормовой палубе или на баке, а вот днем предпочитали сидеть у себя – на палубе было слишком уж жарко. Пьянствовали, а что еще делать‑то?
Вот и сейчас оба патера и Лешка рассеянно внимали рассказам молодого скульптора, восторженно описывающего турецкие нравы. Оказывается, он около двух лет провел в Никомедии, а потом – в Никее, работал на строительстве дворцов.
– Интересно, что это ты там делал? – удивленно поднял глаза Алексей. – Бог магометан ведь запрещает изображать живые существа – а ведь ты скульптор, не кто‑нибудь.
– Так я живых и не изображал. – Юноша отмахнулся. – Вырезал из камня всякие узоры – арабески, орнаменты.
– А что, там местных‑то резчиков нет?
– Да нет, хватает. Просто уж очень много чего строят эти турки! И все хотят, чтоб покрасивее.
– Помогал, значит, заклятым врагам Христовой веры? – язвительно хмыкнул отец Себастьян.
Франческо поморщился:
– Не помогал, а зарабатывал деньги. Хорошие, между прочим, деньги – в Италии таких никогда не заработаешь. Вот и сейчас в Кафу еду – на заработки. Пригласил один богатый купец!
Похожий на жердь отец Оливье глухо расхохотался:
– Вот она, нынешняя молодежь – все деньгами меряет! Нет, чтоб о душе хоть немножко подумать.
– А я думаю! – вспыхнул молодой скульптор. – И на храмы жертвую щедро.
– А вот это ты правильно, сын мой! – резюмировав, отец Себастьян махнул рукой. – Ну, наливайте, что ли. Выпьем. Да лей, лей, Франческо, не тряси – больше разольешь. Все правильно, такому молодому да красивому сеньору, как ты, деньжат требуется много. Поди, на женщин их тоже тратишь?
– Да бывает, – под громкий хохот присутствующих сконфуженно признался парень.
– На чужих жен, стало быть! – не преминул заметить отец Себастьян. – Грешник ты, синьор Франческо, грешник. Послушай‑ка, а не купишь ли у меня индульгенцию? Есть очень хорошие, в цене, думаю, сойдемся.
– Брось ты беса тешить! – Отец Оливье хлопнул юношу по плечу. – Расскажи‑ка лучше, ты самого Мурада, султана турецкого видел?
– Видал, но не вблизи, а так, издали. А вот наследника, Мехмеда, приходилось и близко видеть – любит он по городам на коне скакать. Красивый такой юноша, правда, необузданный. Говорят, учится только из‑под палки.
– А кто не из‑под палки учится? – вполне резонно переспросил отец Себастьян. – Скажу так – ежели б меня не пороли, так вырос бы неучем!
Жердина – отец Оливье тут же расхохотался:
– Почтеннейшим твоим учителям нужно было бы тебя почаще пороть. Глядишь, и толк вышел бы!
– Да ну тебя, падре!
– Вот, помню, заказывал мне отделку дворца один турок. Не самый знатный вельможа, но и не из бедняков – служилый, на жалованье. Греческую речь знал, грамматику – учителем мог бы работать! Выдал мне денег, да велел набрать каменотесов на свое усмотрение… А там, в Никее, имеются рабы при городском хозяйстве, вот я их и приспособил – работать, правда, пришлось им немало, зато потом все на волю выкупились! Уехали в Константинополь – все десять человек, артелью. Славные люди.
– В Никее, говоришь? Каменотесами? – задумчиво переспросил Лешка. – А Созонтий с Анисимом Бельмом у тебя, случайно, не работали?
– Созонтий? Анисим? – Франческо пожал плечами. – Может, и работали, я ж по именам их не помню. Постойте‑ка! Бельмастый точно был. Вот только как его звали…
– Да хватит вам вспоминать, – махнул рукой отец Себастьян. – Обратите внимание – вино уже кончилось! Синьор Франческо – твоя очередь бежать.
А скульптор и не отказывался:
– Ах да, да, конечно.
Юноша отсутствовал долго, по всеобщему мнению – гораздо дольше, чем требовалось для покупки вина. Впрочем, может быть, это оттого, что время в ожидании тянулось так медленно, словно вол, влекущий тяжело груженный воз.
Почертыхавшись, патеры успели уже задремать, да и Алексей начал клевать носом, когда, наконец, посланец соизволил вернуться. И слава богу – с вином.
– Задержался чуток, – опускаясь на низкое ложе, смущенно признался Франческо. – Понимаешь, Алексей, вдруг показался в толпе на палубе один знакомый. Очень хорошо знакомый мне человек.
Старший тавуллярий пожал плечами:
– Бывает. Я вон тоже сегодня знакомых плотников встретил. В Русию, на заработки едут.
– В Русию? А что там заработаешь‑то? Хотя… они ж плотники… – Юноша помолчал и, задумчиво посмотрев в стену, спросил: – Помнишь, я рассказывал сейчас про одного турка? Ну того, что…
– О‑ба‑на! Не прошло и года! – проснувшись, обрадованно закричал отец Себастьян. – Тебя, сын мой Франческо, только за смертию посылать! Тсс!!! – Патер внезапно замолк и, заговорщически подмигнув собеседникам, понизил голос: – Думаю, не стоит будить этого длинного прощелыгу.
– Это кто прощелыга? – Отец Оливье немедленно распахнул глаза. – То есть как это – не стоит будить?
– Ладно, ладно, – примирительно отозвался отец Себастьян. – Давай наливай, Франческо!
И пьянка пошла своим чередом дальше, щедро приправленная скабрезными анекдотами, песнопениями и визитами соседей – кафинских купцов средней руки.
– Понимаешь, – улучив момент, шепнул Лешке Франческо. – Мне вдруг показалось, что тот человек… ну, про которого я подумал, что он и есть тот самый турок… Что он тоже меня узнал! И пошел за мной. И, знаешь, мне это отчего‑то не понравилось, вот я и кружил по всем палубам – следы путал. Скажешь – зря?
– Не скажу. Всякое может быть.
К вечеру все угомонились. Опустел кувшин, ушли гости, а патеры, за компанию с Франческо и Лешкой, даже выбрались на палубу – к вечерней молитве.
И надо сказать, читали они ее весьма даже слаженно! Лешке понравилось – видать, эти двое были из той категории, про которых говорят, что талант не пропьешь. Приятные люди, и пить с ними хорошо – весело. Есть ведь и такие, кто, как нажрется – а иного слова тут и не подобрать даже – так тотчас же становится свинья свиньей: ко всем пристает, цепляется, дерется, гундосит и до самого утра угомониться не может. Таким людям вообще вино противопоказано! Какое уж тут питье, если потом за собой последить не можешь?
– Вот он, за мачтой! – вдруг обернувшись, быстро шепнул Франческо. – Нет… уже ушел. Или показалось. И все же… Мне почему‑то кажется, что он за мной следит!
– Да кто следит‑то? – закончив молитву, искоса взглянул на парня отец Оливье.
– Так тот. Турок.
– Везде тебе, сын мой, турки мерещатся! Ну – и турок? Так что ж с того?
– Не знаю, – юноша покачал головой. – На душе как‑то не очень спокойно. Ну чего он смотрит?
– А может, он красивых мальчиков любит? – ухмыльнулся патер. – Вот ты ему и понравился. А что вы думаете? Бывает! Смотри, ночью еще к нам в каморку заявится, спросит – а не с вами ли проживает тот красивый молодой человек с волосами, пышными, как у девушки.
– Да ну вас, падре! – обиженно воскликнул Франческо. – Этак вы и меня в содомиты запишете.
– А что? – тут же обернулся отец Себастьян. – Это он запросто! Ну что – возьмем еще кувшинчик?
Патер Оливье скривился:
– Заметьте – не я это предложил!
Взяли.
Выпили.
Уснули.
Чего еще делать‑то?
Сквозь сон Алексей слышал, как, тяжело вздыхая, ворочался на своем месте скульптор. Вот поднялся, вышел – видать, подался в расположенную на носу судна уборную. Съел чего‑то не то.
Бах!!!
Словно порыв злого ветра захлопнул дверь!
Лешка вздрогнул, проснулся… и уперся взглядом в дрожащего юношу.
– Франческо! Ты что спать не даешь?
– За мной кто‑то шел! Я видел… точно видел… крадущуюся по пятам тень.
Да, похоже, синьор скульптор не отличался особой храбростью.
– Алексей… Ты бы не мог проводить меня… ну хотя бы немного.
– Ох. – Лешка махнул рукой. – Ну пошли, что с тобой поделать? Все равно уже разбудил.
Корабль ночью не плыл – стоял на якорях в виду берега. Было тихо, и бархатная южная ночь мягко обволакивала все вокруг своим покрывалом. Высоко в небе желтели звезды, и медный свет луны заливал палубу. В общем‑то, не так уж и темно – чего бояться‑то?
Чьи‑то отдаленные голоса. Хохот. Видно, переговаривались вахтенные матросы. Стараясь не наступить на спящих, Лешка и Франческо пошли по палубе вдоль левого борта. Алексей исподволь оглядывался по пути – вроде бы никого. Когда дошли до второй грот‑мачты, старший тавуллярий остановился:
– Ну все, дальше давай один. Тут идти‑то.
Кивнув, скульптор, не оглядываясь, зашагал дальше. Алексей подошел к борту – справить малую нужду вполне можно было и так, и не нужно было для этого никуда идти. Потом отошел к мачте, уселся, опершись спиной и вытянув ноги. Рядом, на палубе, со всех сторон спали люди.
Бизнес‑класс! – усмехнулся Лешка.
И заметил… Нет, показалось! Хотя…
Вот на палубе показалась худощавая фигура Франческо.
И чья‑то тень в тот же миг отделилась от фок‑мачты. В тусклом свете луны сверкнул клинок!
– Сто‑о‑о‑о‑й! – что есть мочи закричал Алексей и изо всех сил рванулся навстречу юноше.
Тот, видно что‑то сообразив, резко прыгнул в сторону, да, споткнувшись об кого‑то из спящих, упал, смешно повернув руку.
А тот, с клинком, уже был рядом, замахнулся… На ходу вытащив из‑за пояса нож, Лешка, не раздумывая, метнул его в лиходея, угодив тому прямо в предплечье.
Слабый крик. Глуховатый стук упавшего на палубу кинжала. Крик вахтенного:
– Кто там шалит?
Прыжок!
И плеск воды за бортом.
Ушел, гад!
Алексей бросился к борту. Вспыхнул факел – как видно, кто‑то из вахтенных матросов почувствовал что‑то неладное.
Беглец оглянулся и, усмехнувшись, быстро поплыл к берегу.
Лешка хорошо разглядел ухмылку… и вытянутое какое‑то рыбье лицо!
Креонт!
Это был…

Глава 14
Лето 1449 г. Тана – Большая Орда

…Князей наших обманом и злокозненно почестями окружают, и дарами наделяют, и тем злой умысел свой скрывают, и с князьями нашими прочный мир заключить обещают, и пронырством таким ближних от согласия отлучают, и междоусобную вражду меж нами разжигают. 
«Сказание о нашествии Едигея»

…Креонт!
Обознался? Да нет – приметное рыбье лицо, хищный насмешливый взгляд. Чернявый. Ну точно – он! И ведь все сходится: Креонт – турецкий лазутчик, именно у него работал Франческо, и сейчас узнал этого турка. И за это чуть было не поплатился жизнью! Как поплатились Созонтий и Анисим Бельмо – тоже, наверное, только потому, что узнали, точнее – могли бы узнать. Их первым увидел Креонт – и этого было достаточно. Убил! Просто так – для подстраховки. Чтобы чего не вякнули. Сволочь!
Но что лазутчик – а, скорее всего, это он! – делает здесь, у берегов Крыма? Шпионит? За кем? За татарами на берегу? А что, если…
Старший тавуллярий даже немного опешил от пришедшей вдруг в голову мысли: а что, если Креонт – и есть тот самый тайный посланец султана Мурада? В таком случае он, Лешка, вряд ли снова увидит лазутчика – тот ведь соскочил там, где надо – у крымских татар. Теперь разведает все, встретится с их ханом Хаджи‑Гиреем – и все, миссия выполнена.
Тогда зачем пытался убить?! Что с того, что его узнал скульптор? А того! Значит, вовсе не в Крым нужно было Креонту! Может, он планировал плыть до Таны… и дальше! Ну да – об этом ведь и говорил базилевс!
– Что тут такое случилось? – прогрохотав по палубе высокими сапогами, к борту подошел капитан – кряжистый, чернобородый, в модном – с разноцветными пришивными рукавами – камзоле. – Мне доложили – какой‑то прощелыга вдруг ни с того ни с сего прыгнул за борт?
Капитан, прищурившись, внимательно посмотрел на Франческо и Алексея. Ну конечно же – прощелыга! И за борт прыгнул – пес его знает почему? Может, надо ему было. И ни на кого из пассажиров не нападал, никого не трогал! Конечно же нет! Если да – тогда придется затевать нудное расследование, вне всяких сомнений, совсем не нужное ни капитану, ни владельцам судна. Зачем? Лишь только репутация пострадает. Лучше все скрыть – тем более что свидетелей‑то почти нету. Вахтенные – никакие не свидетели, будут говорить то, что укажет капитан, а вот эти двое…
Лешка улыбнулся собственным мыслям – похоже, они были сейчас вполне даже в тему.
– Он… тот, что прыгнул, набросила на… – начал было Франческо, но старший тавуллярий тут же сильно наступил ему на ногу.
– Ой!
– Вы совершенно правы, синьор капитан, – галантно поклонился Алексей. – Этот, неизвестно откуда взявшийся прощелыга, видать, специально дожидался ночи, чтобы покинуть корабль, на который пробрался тайком.
– Вот‑вот, – обрадованно кивнул капитан. – Именно, что тайком! Бродяга! А вы, я вижу, вполне серьезные и уважаемые люди.
– Да, синьор капитан… – Алексей обернулся на скульптора. – Шел бы ты в каюту, Франческо. Иди‑иди, я сейчас…
Пожав плечами, скульптор направился на корму.
– Мы люди серьезные, – негромко заверил старший тавуллярий. – Тут вы снова правы. И нет нам никакого дела до всяких бродяг. Только…
– Только?
– Только очень хочется заглянуть в судовую роспись. Хотя бы одним глазком.
– Пошли, – тут же кивнул капитан. – Заглянете – не велика тайна! Управитесь до утра?
– Вполне. И не буду больше отвлекаться на всяких бродяг. Выпрыгнул – и бог с ним.
– Вот в этом я с вами совершенно согласен!

В каюте капитана жарко горели свечи. Судовая роспись – большие пергаментные листы – лежала перед Алексеем на узком столе, сам синьор капитан давно завалился на койку.
На «Черной лилии» насчитывалось около трехсот пассажиров, и старший тавуллярий вряд ли мог отыскать в росписи хоть какую‑то зацепку. Хотя он ведь знал, что искать. Быстро пробегал глазами листы, не интересуясь ни именами‑фамилиями, ни классом передвижения – лишь только место прибытия. Ну, конечно – Кафа, Кафа, Кафа. Солдайя. Солдайя, Кафа. Кафа, Кафа, Чембало… Кафа, Кафа, Кафа… Ага, а вот – Тана! Кто таков? Ха, старый знакомый – господин Прохор Богунеццо, деревянных дел мастер. Интересно они обозвали плотника – «деревянных дел мастер» – звучит! Так вот тут, ниже – Тана, Тана. Тана… «мастера деревянных дел» – ну конечно же вся Прохорова артель. Дальше снова – Кафа, Чембало, Кафа… Ага – Тана. И кто же? Господин Алексиус Пафис – картограф и свободный художник. Ну да, это же он сам и есть! Картограф и свободный художник – как сказал, так и записали. Что еще?
Внимательно просмотрев судовую роспись, старший тавуллярий довольно быстро отыскал всех пассажиров до конечной пристани – Таны. Не так уж много их и оказалось – кроме него самого и плотников, еще всего четверо, из которых трое – приказчики из Таны путешествовали первым классом, вместе занимая угловую каюту, а вот оставшийся «господин Григорий Хасан, крещеный татарин» довольствовался третьим классом – под палубой.
Вот туда‑то Лешка и завернул с утра – ищу, мол, знакомца – татарина Гришку Хасанова. Проснувшиеся пассажиры‑подпалубники закивали: как же, есть такой, сейчас кликнем… Лешка напрягся в ожидании – неужели не тот? Нет, кажется, тот! Не было под палубой Гришки! Наверное, в уборную пошел или еще куда.
Ага, в уборную… Старший тавуллярий еще около часу ждал, да, так ничего и не выждав, вернулся к себе – там еще никто и не думал вставать.
Значит, Креонт – он же, как можно было уже с большой долею вероятности утверждать, «крещеный татарин Григорий Хасан» – тоже плыл до Таны! Вернее, планировал туда добраться. Однако не повезло – вмешался случай в лице Алексея. И что теперь будет делать лазутчик? Да наверняка выполнять свою миссию и дальше! Дождется попутного судна или наймет рыбаков – до Кафы доберется запросто, вот дальше будет посложнее – Тана – чертов угол – не столь уж популярное место. Хотя в это время, наверное, туда могут ходить небольшие купеческие шебеки – покупать рыбу или зерно. Или – рабов, что вернее. Там ведь, на другом берегу Танаиса‑Дона – татарская крепость Азак! Если предположить, что Креонту позарез нужно встретиться с ханом Сеийд‑Ахметом – туда он и должен добраться. Обязательно должен! И не такой это человек, чтобы из‑за каких‑то пустяков отступиться от порученного дела. Следует иметь в виду!

В Кафе, как и следовало предполагать, сошли почти все пассажиры, в том числе и веселые лешкины соседи – патеры и Франческо. Капитан предупредил остальных, чтоб на берег не сходили – задерживаться надолго в Кафе не предполагалось, «Черная лилия» отплывала уже утром, с первыми лучами солнца. А Алексею никуда и не нужно было: немного полюбовавшись с палубы стенами и башнями Кафы, он отправился обратно в каюту и, пользуясь благоприятным случаем, крепко уснул.
А когда проснулся – наполненные южным слепящим солнцем волны Азовского моря уже несли марсильяну к Тане. Ласковый теплый ветер наполнял паруса, развевая на мачтах шитые золотом флаги. Палуба казалась опустевшей – редкие пассажиры лениво прохаживались вдоль бортов.
– Далеко еще? – поинтересовался Алексей у шкипера.
– К завтрашнему вечеру будем, – кивнув, важно заверил тот.
Так и случилось – на следующий день, ближе к вечеру, показалось широкое устье Танаиса – желтовато‑сиреневое, оно отличалось по цвету от синей морской глади. По обеим берегам вздымались крепости: слева – генуэзская Тана, с высокой башней собора, справа – татарский Азак с минаретами и мечетью. Оставив лишь один парус на фок‑мачте, «Черная лилия» осторожно подбиралась к причалу, на котором уже приветственно махали шляпами люди, как рассмотрел Лешка – не только итальянцы, но и – судя по тюрбанам – татары. У пирса с обеих сторон покачивались лодки.
Приплыли!
Пришвартовались, бросили якоря. Упали на причал сходни – и тут же полуголые грузчики бросились в распахнутое чрево трюма.
Запахнув на плече щегольской шелковый плащ – голубой, с вышитыми серебром львами – старший тавуллярий, кивнув на прощанье капитану и шкиперу, неспешно покинул судно.
С трудом вспомнив татарскую речь – а ведь узнал ее гораздо раньше греческой! – Лешка жестом подозвал паренька, по виду – татарина:
– Салям.
– Салям, почтеннейший господин.
– Не знаешь ли ты в Азаке работорговца Халимсера Гали?
– Халимсера Гали?! Кто ж не знает этого почтеннейшего и уважаемого человека?! Аллах дал ему много удачи и денег.
– Ну раз знаешь, тогда веди! – Алексей швырнул мальчишке медяху. – Надеюсь, мы найдем перевозчика.
– Идемте, господин. – Ловко поймав монету, татарчонок просиял. – У меня есть лодка.
Завидев плотников, молодой человек задержался, условившись встретиться с ними в ближайшей корчме. Разумеется, в Тане, не в Азаке:
– Быть может, я сговорюсь с татарскими торговцами – с ними бы и пошли.
– Дай‑то Бог! – перекрестился Прохор. – С татарами‑то, пожалуй, безопаснее будет.

Просторный, окруженный великолепнейшим садом дом почтенного работорговца Халимсера Гали располагался в самом центре Азака – небольшого поселеньица‑крепости. Все, как полагается – внутренний, с колоннами, дворик, пруд, изящная резьба.
Мальчишка‑лодочник, уж конечно, в дом не заходил – кто он такой‑то? – лишь позвал привратника, а уж тот, проведя гостя во двор, ушел с докладом к хозяину, оставив посетителя под присмотром садовника и двух вооруженных саблями воинов самого зверского вида. Прохаживаясь у самых дверей, воины посматривали на Лешку злыми раскосыми глазами, однако никаких замечаний не отпускали, даже меж собой не переговаривались. Вышколены!
Ага, вот, наконец, появился слуга:
– Хозяин примет вас после омовения. Он попросил показать письмо.
Старший тавуллярий без всяких вопросов вытащил из сумы заранее приготовленную грамоту, врученную ему доверенным лицом базилевса:
– Вот, возьми.
С поклоном приняв письмо, слуга удалился и вернулся уже буквально через пару минут:
– Хозяин просит подняться к нему.
– Хорошо, – кивнув, Лешка вслед за слугою поднялся в дом по широким ступенькам.
Несмотря на жару, внутри было прохладно, ворсистый ковер скрадывал шаги, пахло благовониями и свежестью – видать, специально был устроен сквозняк.
– Сюда, господин.
В уютной небольшой зале, на низенькой, под зеленым балдахином, софе, сидел некий довольно скромно одетый субъект, тщедушностью вида и унылым интеллигентским лицом с небольшой бородкой клинышком сильно смахивающий на университетского профессора, какого‑нибудь там доктора всяческих умных наук или кандидата. Завидев гостя, субъект заулыбался – судя по всему, это и был хозяин дома, почтеннейший работорговец Халимсер Гали.
– Приветствую тебя, о почтеннейший руми! – приложив руку к сердцу, приятным баритоном воскликнул «профессор». – Слуга сказал мне, что ты знаешь нашу речь?
Алексей улыбнулся:
– Да, немножко ведаю.
– Как поживает мой старый друг, любезнейший моему сердцу Сайретдин‑ага?
– Приятственно поживает, – весело сообщил Лешка. – Недавно сменил жилище.
– О! Так и представляю себе его новый дом! Наверняка – лучший из лучших.
Гость подавил усмешку. Да, конечно, «любезнейший Сайретдин‑ага» – проживавший в Константинополе под именем Аристарха Дигениса – жилище сменил – роскошный особняк на тюрьму Пиги. Контрабанда, торговля людьми, связи с турками – инкриминировали ему многое, однако казнить не спешили, слишком уж Сайретдин был богат, тем более – проявил желание сотрудничать со следствием. Кстати, был вполне откровенен, ничуть не скрывая, что хочет дожить свои дни – а был он, увы, уже далеко не молод – в покое и неге, без разницы, под чьей властью – ромеев или турок – будет находиться Константинополь. По словам Филимона, приятный был человек – и очень начитанный собеседник. Интеллигент, вот как, похоже, и этот Халимсер Гали.
– Мне бы вам кое‑что передать, – Лешка вытащил мешочек с дукатами. – Уважаемый Сайретдин‑ага попросил меня передать вам свой давний долг.
Работорговец так обрадовался, что, казалось, сейчас вспыхнет. Ну конечно, что и говорить, не ожидал от судьбы такого подарка!
– О, садитесь же, любезнейший гость мой и друг моего друга, а значит – и мой! О делах поговорим потом… К сожалению, у нас с вами только один день, завтра, пользуясь случаем, я должен выехать с товаром в Кафу.
– А, на «Черной лилии» поплывете. Хорошее судно.
– Да, и капитан там – сама любезность, и судно – летит, как на крыльях. Не то что обратно, – вздохнув, Халимсер Гали с огорчением почмокал губами. – Уж как долго тащатся баркасы Карима Шигали, рыбника – это просто ужас! И это ужасный запах гниющей рыбы. О Аллах, всемогущий и всемилостивейший – и как же это все вынести?
– Вы говорите – из Кафы сюда скоро придет караван… ну, этого, рыбника?
– Да, именно так, почтеннейший господин мой. И один Аллах ведает, сколько мы будем добираться!
Неслышно проскользнувшие слуги принесли кушанья и закуски – жареное мясо, рыбу, какие‑то лепешки, виноград, дыни, прохладный щербет.
– Угощайтесь, друг мой, – щедро предложил хозяин.
Лешка поблагодарил, кивнув и приложив руку к сердцу. А потом, прожевав мясо, словно бы невзначай, спросил:
– А что, часто сюда из Кафы корабли ходят?
– Часто ли?! – Хозяин засмеялся. – Увы, друг мой, увы! Если б ходили часто, разве ж пользовался бы я услугами рыбника?
А он не так уж и богат! – почему‑то подумал Лешка. Иначе б заимел собственное судно. Впрочем, может быть, он не так часто бывает в Кафе.
– Прекрасная рыба!
– Кушайте, кушайте… Ой, что это я? Совсем забыл об усладе гостя!
Халимсер Гали громко хлопнул в ладоши и тут же в зале появились трое мальчиков с музыкальными инструментами в руках. Зурна, свирель, бубен. Поклонившись хозяину и гостю, уселись в углу, заиграли. Неплохо так, вполне даже профессионально… им бы еще фузз, усилители и нормальную ударную установку!
– Хорошая музыка! – глотнув щербета, похвалил Лешка.
– Это еще не все, любезнейший гость мой! Смотри, смотри же во все глаза!
Под нежную мелодию в залу впорхнула танцовщица – тоненькая, с нежной золотистой кожей, гривой соломенно‑желтых волос и глазищами, синими и безбрежными, как океан. Лишь тонкие прозрачные шальвары прикрывали ее стройные бедра, а на груди был повязан узкий кусочек ткани. Алый, с золотой вышивкой. И браслеты. Конечно, браслеты – звенящие золотые браслеты на руках и ногах.
О, какое наслаждение было смотреть на ее танец! Лешка даже забыл про еду, наслаждаясь пленительными изгибами юного тела. Состоявший из изящных телодвижений и прыжков танец вполне можно было назвать эротическим.
– Ну как? – ухмыльнулся работорговец.
Гость не покривил душой:
– Великолепно! Великолепно, друг мой!
– Если хотите – она будет танцевать для вас голой, – с мягкой интеллигентной улыбкой предложил хозяин. – А может еще и почитать нам стихи. Хотите?
– Хочу… – Старший тавуллярий сглотнул слюну – ничего не мог с собой поделать, уж больно сильно нравились ему красивые девушки. Впрочем, а кому они не нравятся? Разве что каким‑нибудь извращенцам.
Вот и здесь… Конечно, хотелось бы – голой. Но наверное, не слишком бы это было вежливо – ведь с хозяином‑то едва знакомы.
– Да, стихи приятно было бы послушать.
– Поистине – выбор мудреца! – прищурившись, похвалил Халимсер Гали. И снова хлопнул в ладоши. – Эй, Нашчи‑Гюль, услада очей моих! Почитай‑ка нам Саади!
Поклонившись, девушка закончила танец, небольшая изящная грудь ее тяжело вздымалась, капелька пота скатилась по животу к украшенному золотым колечком пупку. Юные музыканты заиграли тише, медленнее. Нашчи‑Гюль, скрестив ноги, уселась на ковер перед гостем.

Есть люди, чистой преданы любви, –

Голосок девушки оказался нежным и вместе с тем звучным, чистым.

Зверями ль, ангелами их зови. –

И таким приятным!

Они, как ангелы, в хвале и вере
Не прячутся в пещерах, словно звери…

И очень, очень эротичным!
Лешка уже не слышал прекрасных чарующих строк многомудрого суфи Саади, нет, не слышал – совершенно другое сейчас очаровывало его – нежное девичье личико, чуть припухлые губы, зубки – ровные и белые‑белые, словно жемчуг, глаза – глазища! – синие‑синие… Ах! А какие роскошные волосы – целый желто‑соломенный водопад! Тонкая талия, золотистая кожа и восхитительная, должно быть, грудь, пусть даже и небольшая.

Не добиваются людской любви,
Довольно вечной им одной любви,
Они – плодовый сад щедрот безмерных!

А она ведь не татарка! Нет, не татарка. И не итальянка, не гречанка. Полька, литовка, русская? Нашчи‑Гюль.
– Великолепные стихи! – вызвав довольную улыбку хозяина, восхищенно похвалил гость.
– А теперь поговорим о делах. – Работорговец махнул рукой и строгим голосом приказал: – Подите прочь!
Музыканты и Нашчи‑Гюль, глубоко поклонившись, поспешно покинули залу.
– Мой друг Сайретдин‑ага просит оказать вам всяческую помощь, поэтому сразу спрошу – а что вам нужно?
– Составить подробное описание ваших земель: природа, люди, обычаи. Дома, брак, песни, танцы.
– Понятно, – кивнул Халимсер Гали. – А зачем?
– Напишу книгу! – важно пояснил Алексей. – У меня уже есть заказчик.
– И кто же?
– Герцог Бургундии Филипп! – наобум брякнул Лешка.
– О! – Работорговец удивленно вскинул брови. – Много славного я слыхал об этом государе от румийцев! Говорят, это мудрый и могучий муж.
Алексей улыбнулся:
– Уж куда могучее франкского короля Карла!
– Слышал, франки давно бьются с англезами.
– Бьются. Но, похоже, у англезов плохи дела. Так вы, уважаемый Халимсер, поможете мне? Разумеется, не бесплатно. Не хочу обижать вас, предлагая деньги… Но вот часть гонорара…
– А дорого ли будет стоить книга? – забыв о вежливости, алчно перебил работорговец.
– Ну… – Лешка ненадолго замялся. – Обычная цена – стадо коров.
– Целое стадо! А сколько голов? Ведь стада, знаете ли, бывают разные.
Старший тавуллярий наморщил лоб:
– Голов, думаю, тридцать–сорок.
– Думаю, мы с вами сговоримся! – радостно заверил Халимсер Гали.
– Мне нужно попасть к Сейид‑Ахмету, а потом – на Русь, – негромко пояснил гость. – Сможете вы это устроить?
– Гм… – Хозяин замялся. – Видите ли, друг мой, мои отношения с Сейид‑Ахметом нельзя назвать безоблачными… Не по моей вине – кто‑то из завистников нашептал сему могучему и почтеннейшему государю, сыну великого хана Тохтамыша, о моих якобы связях с крымским ханом Хаджи‑Гиреем. Они ведь враги. А ведь связей‑то никаких нет – где я, и где Крым?
Лешка опустил глаза: ага, то‑то ты частенько в Кафу ездишь! А из Кафы и до Хаджи‑Гирея недалеко.
– Хотя… – задумчиво пробормотал работорговец. – Это будет прекрасный повод подарить почтеннейшему Сейид‑Ахмету нечто такое, такое, что явилось бы символом моего к нему радушного и уважительно‑почтеннейшего отношения, истинно сыновней любви… Гм‑гм… Вот что, уважаемый друг мой, через три дня, вверх по реке отплывает караван персидского купца Карваджа. Я дам вам в сопровожденье своих воинов… и Нашчи‑Гюль – усладу очей моих!
– Нашчи‑Гюль?
– Да‑да! Это и будет мой подарок великому хану Сейид‑Ахмету!
– Да уж, красива девица, ничего не скажешь.
– К большому сожалению – уже не девственна! Зато умна и знает много стихов – с этим и дарю. Кстати, любезнейший господин мой, вы можете пожить до отплытия персидского каравана у меня. Думаю, еще успею лично проводить вас, но в случае моего опоздания мои слуги все для вас сделают. Хасан! Эй, Хасан!
На зов явился проворный человек лет сорока, одетый, пожалуй, куда лучше своего хозяина – в светло‑зеленый шелковый халат, подпоясанный широким парчовым поясом.
– Наш дорогой гость, ученейший руми, останется в доме на время моего отъезда, – быстро проговорил работорговец. – Будешь исполнять все его просьбы, Хасан.
Встав, Алексей вежливо поклонился:
– Надеюсь, мы еще с вами увидимся. Сейчас же, с вашего позволения, я отлучусь – есть кое‑какие дела в Тане.
– Ждем вас к ночи, – ласково улыбнулся хозяин. – Если не устали, скоротаем остаток вечера в ученой беседе.
– С большим удовольствием, мой любезнейший друг!

Старший тавуллярий переправился на тот берег и, отыскав корчму, подсел за стол к плотникам.
– Давненько тебя ждем, Алексий, – улыбнулся старшой, Прохор. – Сказать по правде, уже собирались идти тебя искать, думали – сгинул. А мы как раз нашли попутный караван!
– Персидского торговца Карваджа? – Лешка хохотнул. – Вижу, вы пьете вино. Я бы тоже с большим удовольствием выпил, а то все горло уже засахарилось от этого чертового щербета. Зашел тут в гости – пришлось пить… Эй, служка! А принеси‑ка сюда еще кувшинчик!
За вином выяснилось, что плотники всей артелью пока остановились здесь же, в корчме. Сошлись с одним татарином, Ахмедчаком, тот, узнав о ремесле мужиков, принялся отговаривать их ехать в русские земли, в коих, по его уверению, порядка никакого нет, одно разорение. И что самый богатый в свое время государь – князь Василий Московский, государь Суздальский и Владимирский, ныне впал в бедность, ибо, попав несколько лет назад в полон к сыновьям ныне уже покойного хана Улу‑Мухаммеда, вынужден был заплатить огромный выкуп, а кроме того, отдать во владение сыну Улу‑Мухаммеда Касиму Мещерский городок на реке Оке и до скончанья веков платить татарам – и конкретно Касиму – дань, что и делал. А татары за это иногда помогали ему в борьбе за великокняжеский трон – против главного соперника князя Дмитрия Юрьевича Шемяки, человека в военном смысле отнюдь не бесталанного, что о самом князе Василии, прозванном после недавнего ослепления Темным, сказать было нельзя.
Совсем‑совсем плохо стало на русских землях, говорил плотникам татарин, все воюют, воюют, брат на брата идет, а Василий‑князь – специально, чтоб дела свои поправить – монету портит, от того еще большее разоренье идет. А вот в городе Сарай‑ал‑Джедид хороших плотников не хватает, и, если уважаемые руми пожелают, он, Ахмедчак, готов выступить посредником.
– И наварить на вас немаленькую деньгу! – выслушав Прохора, рассмеялся Лешка. – Причем еще неизвестно, что в этом Сарае делается? Хороших плотников там нет? Ой ли? Куда же тогда весь русский полон девался?
– Вот! – старшой пристукнул кулаком по столу. – И я о том же трезвоню, так ведь не слушают – сдался им этот Сарай!
– Да ладно тебе, Прохор, – махнул рукой один из артельных. – До Большебазарного шляха доплывем – а там посмотрим. Чай, как‑никак, развилка: на север – Верховские княжества да Рязанские земли, на юг – Сарай‑город. Разберемся!

Простившись с артельщиками, старший тавуллярий направился обратно в Азак, в дом своего доброхота. Стражники у ворот крепости, видать, уже были предупреждены о госте – распахнули ворота чуть ли не с поклонами и деньгу за проход не взяли!
В ожидании Лешки Халимсер Гали коротал время за шахматами, играя со слугой Хасаном. Алексей играть отказался, ссылаясь на усталость, да что и говорить – время было позднее, и вскоре все отправились спать.
Гостю были выделены уютные покои с низким – на турецкий манер – ложем и забранными темно‑синим бархатом стенами. На низеньком столике в изящном золотом светильнике в виде лотоса горело зеленоватое пламя. Сложив одежду на сундуке, молодой человек немного поворочался и тут же уснул, и спал так крепко, что даже не проснулся проводить хозяина дома – да тот и сам не велел гостя будить. Так что, когда старший тавуллярий открыл глаза – в бледно‑голубом небе уже вовсю сияло солнце.
А со двора доносилась песня. Чудесная русская песня! Лешка приподнялся, прислушался:

Укатилося красно солнышко
За горы оно за высокия,
За лесушка да за дремучии,
За облачко да за ходячии…

Приятный какой голосок. И поет ничего себе. Не «Ария», конечно, но что‑то близко… Еще бы басов добавить – и совсем ведь было бы ничего!

Оставляет меня горюшку
На веки‑то вековечные…

Одевшись, гость выглянул в дверь, щуря глаза от яркого солнца. Во внутреннем дворике, на широкой скамейке под яблоней сидела Нашчи‑Гюль в шальварах и длинном зеленом платье с узорчатым оплечьем. Сидела и пела, задумчиво устремив взгляд куда‑то мимо Лешки.
Рядом послышались шаги. Повернув голову, гость увидел Хасана, слугу. Тот поклонился и вкрадчиво осведомился – не нужно ли чего?
– Нет, пожалуй, пока не нужно, – покачал головой Алексей. – Хотя… Если чего‑нибудь попить. Только не щербету – больно уж сладок.
– Есть мед, прошлого привозу, липовый, – с готовностью улыбнулся слуга. – Если только, правда, не забродил.
– А забродил – так еще и лучше! Неси, неси! – старший тавуллярий обрадованно потер руки.
– Ох, тварь! – посмотрев на невольницу, выругался Хасан. – Опять она во дворе – выставилась на всеобщее обозрение! Хоть и рабыня – а должна же хоть какой‑то стыд знать! Не сидится же ей на женской половине…
– А, Хасан. – Заметив слугу, девушка закончила петь. – Поди опять ругаешься! Ну не могу я на женской половине – душно мне там, непривольно! Да и жены с наложницами у нашего господина сам знаешь, какие.
– Мхх, – скривился слуга и шепотом посетовал: – И не наказать ее теперь – подарок!
– Да пусть поет. – Алексей широко улыбнулся. – Мне так вот, к примеру, нравится.
– Ну тогда… – Хасан махнул рукой и исчез в доме – видать, побежал за медком.
– Здрава будь, – повернувшись к девушке, по‑русски произнес Лешка. – Ты, я вижу, с Руси?
– Оттуда. – Невольница махнула рукой. – Из Суздаля. Совсем еще девчонкой была, как в полон попала. По велению Василия‑князя, чтоб ему пусто было, продана в числе других – все для выкупа его из татарского плена.
– Как так – для выкупа?
– А слишком много Василь‑князь татарам обещал, когда на свободу просился. Ладно, что языком‑то молоть без толку? А ты русскую речь важно знаешь, – Нашчи‑Гюль неожиданно улыбнулась. – Только говоришь смешно, не по‑нашему. Ромей?
– Да, из Константинополя.
– Из самого Константинополя? – Девушка удивилась. – Что, там еще не турки?
– Да нет пока.
– А чего здесь? Купец?
– Книгу пишу. О чужих землях, о далеких городах, о разных народах и их обычаях. Ну, как Марко Поло, слыхала про такого путешественника?
– Нет. – Девушка вдруг загрустила. – Пойду я. Нельзя мне здесь долго сидеть, хоть и не накажут теперь меня, а все ж, чего зря дразнить?
И по всему виду ее, по этим словам, по песне даже, Алексей догадался, что Нашчи‑Гюль знает о том, что предназначена в подарок великому хану. Живой человек – и в подарок. Игрушка!
– Тебя хоть как зовут‑то?
– Вы ж знаете – Нашчи‑Гюль.
– А по‑настоящему?
– Настя.
– Слышь, Настя, может, медку попьем, потусуемся? Вообще – развлечемся!
Девчонка вздохнула:
– Я бы с удовольствием. Да только кто ж такое позволит? У магометан правила строгие.
– Так ты же не…
– Нет. Веру православную не меняла! – Настя отвела взгляд и шмыгнула носом. – Ну вон, идет Хасан с медом. Пойду и я, пора.
– Рад был знакомству! – Лешка прямо‑таки поедал девчонку глазами.
Та обернулась:
– Я тоже.

На протяжении последующих дней Алексей так больше и не видел Настю. То ли ее не пускали, то ли сама не хотела встречаться – не бередить зря душу. Да и что он, Лешка, мог бы сделать для этой несчастной девчонки? Выкупить на свободу? Ну, допустим, денег, может быть, и хватило бы, да только кто же ее отпустит? Подарок! Что‑то еще с нею будет при дворе Сейид‑Ахмета. Была бы девственна, еще можно было надеяться на статус младшей жены или наложницы, а так… Натешатся да отдадут какому‑нибудь нукеру. Ничего не поделаешь – судьба. И все же жалко девку.

О подходе баркасов рыботорговца Карима Шигали старший тавуллярий узнал загодя – от слуг. Те вдруг принялись бегать, суетиться, что‑то готовить – видать, ждали скорого возвращенья хозяина. Лешкины предположения подтвердил и Хасан: да, мол, стража на башнях давно уже заметила в море караван судов. Баркасы!
Баркасы…
Выйдя на улицу, Алексей быстро зашагал к причалу. Нет, отнюдь не встречать гостеприимного господина Халимсера Гали, отнюдь.
Пропустив вперед многочисленных встречающих, старший тавуллярий скромненько притулился на берегу, за кустами, мимо которых тянулась от причала срезавшая дорогу тропинка. Улегся даже, подперев голову кулаком. И смотрел, прищурив от солнца глаза. Внимательно, как только мог.
Баркасы, не торопясь, поворачивались боком. Вот коснулись причала. Спрыгнули рыбаки, сбросили сходни. Ага, вот и Халимсер Гали, собственною персоною, довольный такой, даже, можно сказать, радостный. Видать, удались все дела. Вот еще какие‑то люди… а вот… Вот это вот что за человек? Одинокий, его явно никто не встречает. Ага, свернул на тропинку…
Черные волосы, недоброе вытянутое лицо…
Креонт!!!
Ну вот и…

Глава 15
Лето 1449 г. Большая Орда

Ушел… Небось обратно не придет: 
Туда тебе, злодею, и дорога! 
Еврипид «Геракл»

…встретились!
Интересно, как поведет себя Креонт дальше? Что будет делать?
Алексей усмехнулся: что‑что? А то самое, ради чего и прибыл – встретиться с Сейид‑Ахметом, самым могущественным татарским ханом, а для того нужно сначала добраться до Сейид‑Ахметовой орды. А как добраться? Да по реке же, с караваном персидского купца Карваджа! Так же, как поплывут завтра и сам Алексей, и плотники. Другого пути нет.
Опасно! Черт побери, опасно! Может узнать – у лазутчиков глаз наметан. Значит, нужно сделать так, чтоб не узнал – изменить внешность. И еще – по возможности – походку, мимику, жесты – все, как учила Мелезия, а эта девчонка обладала несомненным артистическим даром. Мелезия…
Вернувшись в дом Халимсера Гали, старший тавуллярий с большим удовольствием присоединился к устроенному в честь возвращения хозяина пиру. Судя по веселому настроению работорговца – поездка выдалась на редкость удачной.
– Уж теперь лично провожу вас, уважаемый Алексий, – смеялся Халимсер Гали. – Попрощаюсь и с Нашчи‑Гюль – усладой очей моих!
Лешка улыбнулся:
– Надеюсь, подарок понравится хану.
– А как он – она! – может не понравиться? Ну да, не девственна, так ведь не в качестве жены и предложена! Зато красива, умна, поет и пляшет!
– И знает много стихов, – с улыбкой напомнил гость.
– Вот именно, дражайший друг мой! Вот именно! Ну и вас попрошу, если, конечно, не затруднит, намекнуть великому хану о беспочвенности всех его подозрений в отношении старого больного Халимсера. Намекнете?
– О чем разговор?! Если, конечно, он захочет со мной побеседовать.
– Обязательно захочет! – тут же заверил работорговец. – Мои воины расскажут о великом ученом и путешественнике его воинам, к тому же я напишу письмо к старшей жене хана, Гульнуз‑ханум. Отдам Нашчи‑Гюль, вас, друг мой, вряд ли подпустят к ханским женам!
Халимсер Гали громко расхохотался, а затем – надо сказать, довольно запоздало – поинтересовался, всем ли доволен гость, не нужно ли чего? Может быть, девочку на ночь или мальчика?
– Ничего такого не надо, – поблагодарив, отказался Лешка. – Выспаться бы. Да, не сыщется ли у вас цирюльника?
– Цирюльника? – Работорговец махнул рукой. – Ну что за вопрос? Уж конечно, сыщется. Мой слуга Хасан большой знаток в этих делах – всегда меня бреет.

Хасан явился тотчас же, едва гость ушел в отведенные для ночлега покои. Отвесив низкий поклон, улыбнулся и щелкнул ножницами:
– Будем стричься так, как принято у руми?
– Нет. – Алексей покачал головой. – Так, как принято у вас. Видишь ли, Хасан, мне очень хочется поближе узнать все ваши обычаи, и даже выглядеть так, как вы. Смею думать, сие весьма заинтересует моих будущих читателей.
– О господин! – обрадованно отозвался слуга. – Поистине ваши уста изрекают сейчас истину. Позволите начать?
– Давай!
– Тогда садитесь же сюда, на ковер! Вначале нужно побрить голову…
– Ой! – Старший тавуллярий испуганно схватился за волосы, но тут же вспомнил Креонта и махнул рукой. – Брей!
– Потом – красиво подстрижем бороду и, если потребуется – выкрасим.
– Потребуется, – кивнул гость. – И лучше – в черный цвет.
– У меня как раз имеется прекрасная персидская басма! Недавно привез Карвадж.
Хасан делал свое дело умело и быстро.
Принес горячей воды, каких‑то пахучих снадобий, пенящейся желтоватой грязи… Приготовил бритву…
Ах! А вроде бы – и ничего, ничуть даже и не чувствительно!
– Как, господин мой?
– Замечательно! Все, как надо. Так же и продолжай, Хасан, и, прошу, не жалей волос! В конце концов – отрастут новые.
– Это вы верно изволили заметить, мой господин!
Клацали ножницы, летели на ковер клочья, наконец, дошло дело и до бритвы.
– Хочу сказать – вы замечательно красивый мужчина! – ловко орудуя бритвой, вскользь заметил Хасан. – И череп у вас замечательный – круглый, одно удовольствие брить. Ах, какая прекрасная чаша могла бы из него выйти!
– Что?!
– Ой, – смутился цирюльник. – Прошу извинить, мой господин, – заболтался. Ну вот и все!
Хасан осторожно промокнул влажным полотенцем Лешкино лицо и восхищенно прищелкнул языком:
– Хан! Как есть – хан! Теперь вам остается только уверовать в Аллаха Всеблагого и Всемогущего, ну и… еще кое‑что сделать.
– Чтобы обрести веру в сердце своем, надо много чего изучить! – поднимаясь на ноги, несколько туманно заметил гость. – А что, Хасан, найдется ли в этом доме зеркало?
Брадобрей ухмыльнулся:
– Сыщем!
Медная, начищенная до блеска пластина нашлась здесь же, в гостевых покоях. Взяв ее в руки, Хасан встал напротив клиента и с некоторой надеждой поинтересовался:
– Ну как?
Гость не сдержал довольной улыбки. Нет, дело тут было не в красоте – с медного зеркала на Лешку смотрел совсем другой человек, ничуть не похожий на старшего тавуллярия Алексея Пафлагона. Скорее, смахивал на музыканта из какой‑нибудь экстремальной роковой команды – еще бы крутую татуировку на лысину! Бритая наголо голова, вислые, сливающиеся с небольшой квадратной бородкой, усики. Татарин! Как есть татарин!
– Ну что ж, дело свое ты знаешь, Хасан! – Одобрительно кивнув, Лешка покопался в поясной сумке и протянул брадобрею пару серебряных аспр.
Хасан изогнулся в поклоне.
– Теперь бы еще одежду, – потянувшись, задумчиво произнес Алексей. – Ну как у вас все носят. Я бы заплатил, вот…
Увидав аспры, Хасан азартно потер ладони и, приложив руку к сердцу, заверил:
– Найдем!
Судя по всему, ничего невозможного для Хасана в доме Халимсера Гали не было. Так вот и сейчас – не прошло и пяти минут, как он появился вновь с охапкой одежды в руках.
– Желаете, чтоб я помог вам одеться?
– Обойдусь! Подожди снаружи.
Лешка быстро натянул на себя просторные нанковые шаровары, зеленые сапоги с изящным серебристым узором, белую рубаху из хлопка, а поверх нее – узкий длинный кафтан плотного, но тонкого сукна, лазоревый, с золочеными пуговицами. Пояс старший тавуллярий оставил свой, наборный – больно уж тот был удобен, для того, чтобы цеплять кинжал или саблю, ну опять же и деньги зашиты.
Намотав на голову тюрбан из сиреневой ткани, Лешка немного полюбовался собою в зеркале и кликнул Хасана.
Отъезжая наутро, молодой человек вынужден был выслушивать одобрительные реплики Халимсера Гали относительно своего нового облика. Что же касается дл закутанной почти до самых глаз Нашчи‑Гюль – Насти, то та никакого удивления подобной метаморфозой не выказала. Наверное, ей сейчас было все равно.
Зато плотники! Вот уж кто ни за что не узнал бы Лешку, если б он сам, улучив момент, не признался Прохору.
– Господи! – немедленно закрестился артельщик. – Что ж это ты с собой сделал‑то, господине? Обасурманился!
– Ничего, – Алексей рассмеялся. – Какая разница – как там я выгляжу? Главное, чтоб в душе вера прежняя, наша, осталась! Кстати, своим плотникам обо мне говорить не обязательно. А будут спрашивать, скажи – мол, отстал, здесь остался.
– Как скажешь, – пожал плечами Прохор. – Моим‑то до тебя нет дела.
– А скажи честно, не сказался б тебе – не узнал бы?
– Не узнал, – согласно кивнул артельщик и, исподлобья взглянув на собеседника, покачал головой. – Однако чудно!
Старший тавуллярий и сам не знал, почему открылся Прохору? Может быть, оттого, что не был еще до конца уверен в действенности своей маскировки, а, скорее всего, потому, что хотелось хоть кому‑то верить и, если что, надеяться на помощь, а Прохор производил впечатление человека надежного, тем более – он был русским.

Вместительные плоскодонные барки персидского купца Карваджа были полны всякого рода товара, даже после того, что многое купили в Тане и Азаке. Тюки с тканями, большие кувшины с вином и оливковым маслом, еще какая‑то хрень и, конечно, рабы. Не много, но и не мало, быть может, невольников Карвадж рассчитывал прикупить в Сейид‑Ахметовой орде.
Барки казались неповоротливыми и грубыми, сработанные, такое впечатление, на пьяную голову. Иногда даже возникали законные опасения – как бы они не развалились где‑нибудь на середине реки, настольно ненадежной была постройка, что и понятно – в верховьях Дона сии кораблишки продавались на доски – и стоили они немало.
Затем караванщики добирались до излучины Итиля – Волги (а там всего ничего оставалось идти) – покупали точно такие же барки или нанимали барбксы, на которых спускались вниз по реке до города Хаджи‑Тархана, а уж оттуда, по Хвалынскому морю, плыли домой, в Персию. Такой вот был маршрут.
Путешествие проходило спокойно. Частенько дул попутный ветер, и тогда на разлапистых съемных мачтах поднимались серые паруса, а, когда ветра не было, караванщики брались за весла или тянули барки на бечеве, если позволял берег. Так – ни шатко ни валко – проплыли три дня, а на исходе четвертого по правую руку, на берегу, показались шатры и кибитки.
– Сейид‑Ахмет! – показав рукой, довольно улыбнулся Карвадж – осанистый пожилой мужчина с длинной, выкрашенной хной, бородой. – Его орда. По старому обычаю, летом не живет в городе – кочует в степи.
Барки взяли ближе к берегу – плоскому и заросшему высокой травою. Там уже показались разъезды – всадники на приземистых коньках, в волчьих малахаях и лисьих шапках, с луками и короткими пиками. Всадники махали руками и что‑то кричали – видать, давно знали купца, отвечавшего им вальяжными поклонами.
Жаркое солнце уже клонилось к закату, окрашивая золотом синие воды реки. Сопровождавшие караван всадники вскоре исчезли – потянулся заросший осокой болотистый берег – а затем неожиданно, вдруг возник причал, сложенные из замшелых камней. Всадники уже поджидали там.
Какой‑то молодой человек в блестящей кольчуге соскочил с коня и замахал шапкой:
– Рад видеть тебя, почтеннейший Карвадж‑ага! Надеюсь, плаванье оказалось удачным?
– Слава Аллаху, Всемогущему и Всемилостивейшему! – пригладив бороду, отозвался купец. – По здорову ли великий хан, да продлит Аллах его годы?
– Великий хан, слава Аллаху, здоров, бодр и весел! – засмеялся юноша. – И желает видеть тебя в своем шатре – хочет услышать новости.
– О, новостей меня в избытке! – внимательно наблюдая, как караванщики шестами подгоняют судно к причалу, Карвадж усмехнулся. – Со мной почтеннейший руми Алексиус Мистри – великий путешественник и ученый. Ему есть, о чем рассказать великому хану!
Услыхав свое имя, старший тавуллярий с достоинством поклонился, приложив руку к сердцу.
Судя по кольчуге и коню – не какому‑нибудь там неприхотливому бакеману, а красивому арабскому скакуну – встречающий караван юноша был отнюдь не простым человеком.
– Меня зовут Али, – когда передняя барка, наконец, ткнулась бортом в причал, представился молодой татарин. – Будете разбивать шатры здесь?
– Да, пожалуй, – задумчиво молвил Карвадж. – Я надеюсь купить у вас рабов, голов триста. Найдется столько?
Юноша засмеялся, показывая крепкие зубы:
– Да есть. А не хватит, так сходим в набег, долго ли? Наловим по северным лесам урусутских девок! Впрочем, их и ловить не надо, московитский бек Василий ими и так нас постоянно жалует.
Услыхав такие слова, Лешка скривился – московитский бек! Ну надо же! А в учебниках написано уважительно – «собиратель русских земель, отец Ивана Третьего». Может, потому что учебники московские людишки пишут? Что же они, сами себя поганить будут? А надо бы – Василия‑то никто, похоже, не уважает, кроме вот разве что татар, да и те к нему с явной насмешкой относятся. Вон как произнес Али – «бек Василий» – с презрительной такой ухмылкою.
Барки, одна за другой, подтягивались к причалу. Уже сходили на берег люди – караванщики и редкие пассажиры – разбивали шатры, разводили костры из прихваченных с собою кизяка и дров. Некоторые, смеясь, болтали со всадниками – видать, не впервой уже здесь были.
Переговорив о чем‑то с Карваджем, молодой Али ускакал, подгоняя коня камчою. Алексей, чуть отойдя от причала, наблюдал, как сходят с кораблей люди. Прохор и его артельщики плыли на предпоследней барке, а вот Креонта старший тавуллярий так до сих пор и не видел. Неужели остался в Тане?
Ан нет! Вот он!
Креонт, в простой, безо всяких украшений, одежке, сошел с последней барки, однако ни к кострам, ни к шатрам не спешил. Остановился, вот как сейчас Алексей, невдалеке от причала. Присматривался.
Интересно, за кого он себя выдает?
Подумав, Лешка быстро зашагал к разгружавшимся баркам. Креонт проводил его безразличным взглядом. Не узнал! Ну еще бы!
– Кто это? – Лешка остановил на причале одного из слуг. – Во‑он тот человек, чернявый, с бледным лицом. Очень похож на одного моего знакомого.
– Этот? – опустив тюк, слуга посмотрел на Креонта.
А тот как раз разговаривал… с прискакавшим обратно Али! Ну ничего себе… Интересно, они что, друг друга знают? А если нет, почему тогда Али не зазорно беседовать с каким‑то бедняком?
– Это Ас‑Самари, из Семиречья.
– Из Семиречья?! – Алексей, конечно, представлял себе, где это – но очень и очень приблизительно.
– Был в плену у франков, бежал, – охотно пояснил слуга. – Теперь вот добирается домой, на родину.
– Хорошее дело! – старший тавуллярий одобрительно кивнул. – Наверное, много рассказывал о франкской земле? Интересно было бы послушать. Жаль, что я не плыл на этой барке.
– Нет, Ас‑Самари ничего не рассказывал, – негромко засмеялся слуга. – Он вообще очень замкнут. Ну мне пора, господин.
Вскинув тюк на плечо, слуга шустро побежал к берегу. Неспешно зашагал туда же и Лешка.
Быстро темнело, жаркие огни костров отражались в черных водах реки дрожащими оранжево‑желтыми светлячками. Пахло ухой – караванщики варили рыбу.
– Вот вы где, уважаемый Алексий! – заметив Лешку, подошел Карвадж. – Собирайтесь! Сам великий хан Сейид‑Ахмет желает беседовать с нами! Прискакал Али – хан ждет нас.
– Иду, – Алексей улыбнулся. – А собираться мне недолго – только подпоясаться. Да, и не забыть подарок!
– Карим, воин дражайшего Халимсера Гали, уже не раз напоминал мне. – Купец оглянулся. – Ну, коли все собрались – так едем! Великий хан прислал лошадей, хотя тут не так далеко, дошли б и пешком. А лошади так – для почета.
– Пойду, прихвачу чернильницу и перо, – спохватился вдруг Алексей. – Они там, на барке.
– Я пошлю слугу!
В ожидании старший тавуллярий прохаживался у причала, как вдруг кто‑то тихонько позвал его из темноты:
– Алексий!
Молодой человек настороженно обернулся, увидев вышедшую из‑за кустов фигуру, едва различимую в призрачном свете звезд и луны.
– То я, Прохор.
– Господи, а я уж было подумал – тень отца Гамлета! Ты что‑то хотел спросить?
– За нами, на барке, плыл один человек, чернявый такой, не знаю кто это… Но я как‑то видал его в доме бабки Виринеи Паскудницы! И еще где‑то… Он из Царьграда – точно! И зачем‑то плывет к татарам. Очень подозрительно – таких совпадений не бывает!
– Вполне согласен с тобою, Прохор.
Старший тавуллярий тут же принял решение, похвалив себя за то, что все же решился довериться старосте плотницкой артели – совсем уж без помощника плохо, на несколько частей не разорвешься никак.
– Я думаю, от него может исходить какая‑то угроза, – оглянувшись, быстро прошептал Алексей. – И просил бы тебя, Прохор, не спускать с этого парня глаз! По возможности – незаметно. Я тоже послежу за ним, завтра встретимся, переговорим.
– Переговорим, – охотно кивнул артельщик. Потом немного помялся и попросил: – Алексий, ты б мне потом как‑нибудь рассказал о хане. А то вернусь на Русь – нечего и сказать будет! Скажут, врешь ты все – ни в какой Орде не был! Интересно просто – много ль у него всадников, рабов, да и вообще – как они тут живут? Может, хотят, как в Батыевы времена навалиться на Русь всей Ордою?
– Да нет уже былой Орды, Прохор, – засмеялся Лешка. – Ладно, вернусь из гостей – поговорим. Вы‑то, вообще, с плотниками, что хотите? На Русь?
– Я то бы и на Русь, наверное. А они все в Сарай хотят – с татарами местными поговорили, те сказали – большой город Сарай‑ал‑Джедид, работники нужны всякие! Думаю, заманивают моих дурней! – Прохор с неожиданным остервенением сплюнул. – Ничего, там видно будет. Так как насчет хана? Не забудешь?
– Договорились. Ты за чернявым последи!
С причала уже бежал посланный за чернильницей слуга. Знакомцы простились до завтра, и старший тавуллярий поспешно зашагал к парчовому шатру Карваджа. Там уже нетерпеливо ржали кони.

Государь Большой Орды Сейид‑Ахмет – красивый моложавый мужчина с седоватой бородкой и умным холеным лицом – принял гостей милостиво. Улыбнулся, и в ответ на глубокие поклоны, кивнул, выслушивая из уст купца обязательные приветствия, по‑восточному пышные и цветистые.
– Я тоже рад видеть тебя, Карвадж… как и нашего высокоученого гостя руми! Как великий город Царьград? Выстоит ли против турок?
К Лешкиному удивлению, слово «турки» ордынский хан произнес с такой ненавистью, которая больше бы пристала какому‑нибудь католику‑крестоносцу или, к примеру, сербу.
– Турки – грозный и опасный враг для императора Константина, – осторожно произнес Алексей.
– Они хитры и коварны, – чуть покривившись, Сейид‑Ахмет охотно поддержал тему. – Я слышал, султан Мурад – великий ученый? Это правда?
– Да, – Лешка не покривил душой: султан Мурад и в самом деле был широко известен как философ, историк и мистик. – А вот его сын и наследник Мехмед – необуздан и горяч. К тому же, несмотря на свою молодость, говорят, обладает великим талантом привлекать к себе людей, сведущих в военном деле. Все пушкари его – франки, строители укреплений – даже англезы и алеманы. Ко всем им и Мехмед, и отец его, султан Мурад, одинаково милостивы.
– Я же говорю – турки коварны. Забыли, как великий Тимур привез в деревянной клетке их побежденного правителя Баязида! А ведь и полста лет тому не прошло. Забыли. Слишком быстро забыли. Впрочем, у меня хватает и более близких врагов.
– Русь? – осмелился спросить Алексей.
– Русь?! – Хан громко расхохотался. – Там нет ни порядка, ни государя. Московский бек Василий когда‑то бегал от меня словно заяц, а теперь ищет союза и помощи против князя Дмитрия. О, князь Дмитрий великий воин – он опасен, очень опасен! И следовательно, я буду помогать Василию – даннику Касима, сына убитого Улу‑Мухаммеда, и моему даннику. Дмитрий – воин, Василий – пьяница и клятвопреступник, не зря Дмитрий велел его ослепить. А потом почему‑то поверил и отпустил. Дурак! Нашел кому верить! Это как бы я доверился крымчанину Хаджи‑Гирею, который больше и не татарин даже, а литвин – ведь он родился в Литве и вырос!.. Хм. Вы что же ничего не едите? Не вкусно?
– О Аллах Милосерднейший и Всемилостивейший…
– Тогда ешьте! А ты, почтеннейший руми Алексей, расскажи мне о базилевсе и его стране! Любопытно будет послушать.
Похоже, Сейид‑Ахмет дорвался‑таки до так нужной ему беседы – кто ж против перемыть кости родственникам‑соперникам‑соседушкам, чтоб им пусто было? Крымскому хану Хаджи‑Гирею, с кем постоянно воевал, ногайским царевичам – Едигеевым внукам – что правили Мангытским юртом к востоку и северу от Каспийского моря. Сейид‑Ахмету было за что их не любить! Как и им – его.
Дождавшись, когда гости насытились и удовлетворив собственное любопытство – а, точнее сказать, жажду общения, великий хан велел привести подарок. Усмехнулся:
– Посмотрим, что за танцовщицу прислал мне хитроумный Халимсер Гали?! Так ли уж она хороша?
– Она прекрасна! – убежденно пояснил Лешка. – К тому же умна и знает много стихов. Халимсер Гали учил ее.
– Да уж, не дай никому Аллах повстречать на жизненном пути ученицу хитрой лисы Халимсера! – пошутил хан. – Ну, посмотрим, посмотрим.
За парчовой стенкой шатра послышались чьи‑то шаги, слуги проворно распахнули полог, а услаждавшие слух гостей музыканты заиграли какую‑то грустную и протяжную мелодию, спутницу дальних кочевий и пахнувших горькой полынью степей.
Нашчи‑Гюль – в голубых, с серебристым шитьем, шальварах и украшенном мелким бисером лифе, войдя, низко поклонилась хану и, поправив закрывающее нижнюю половину лица вуаль, изящным движением поправила на голове жемчужную сеточку. Синие глаза девушки сияли, словно два крупных сапфира.
– Танцуй! – властно приказал Сейид‑Ахмет.
Кивнув, Нашчи‑Гюль обернулась к музыкантам – те сразу заиграли погромче, повеселее, дробно зазвучал бубен.
Юная невольница закружилась в танце, сначала медленно, словно бы робко, а потом все быстрее, быстрее, быстрее. Воздетые к своду шатра руки девушки, казалось, жили своей, особенной жизнью – и танцевали свой танец, угадывая нежную мелодию тростниковой флейты. А все тело танцовщицы извивалось в ритме, задаваемом бубном, – там‑там, там‑там, там‑там‑там…
Сброшенная с лица вуаль закружилась, медленно падая на ворсистый ковер. Замедлив танец, Нашчи‑Гюль дерзко взглянула на хана, потом обдала жарким взглядом гостей, дернулась, закружилась, с такой страстью, что даже великий хан не смог сдержать довольной улыбки.
А танцовщица распалялась все больше! Вот подпрыгнула… изогнулась – отражая яркое пламя светильников, сверкнула в пупке большая жемчужина – снова подпрыгнула… ухнули бубны… И девушка, словно в изнеможении, упала, прижалась к ковру… Вот встала, поднялась под музыку. Махнула рукой музыкантам – те заиграли тише…

Когда разбило солнце в час рассвета
Шатер в долине голубого цвета,
И ночь скликала звезды в легкий челн… –

негромко начала Нашчи‑Гюль, и, в такт строчкам, покачиваясь, медленно пошла по кругу под чарующую мелодию флейты. Тонкий стан девушки блестел от пота, синим пламенем светились глаза, и сама танцовщица казалась такой юной и беззащитной, что у Алексея невольно защемило сердце. Да и сам Сейид‑Ахмет, кажется, тоже умилился, с грустным видом внимая волшебным стихам Низами.

И девушка вошла под паланкин,
Повез ее довольный властелин…

Нашчи‑Гюль изогнулась, снова пробежала круг на ковре перед великим ханом, вот застыла, словно бы к чему‑то прислушиваясь… И вдруг, дерзко сорвав с себя лиф, бросила его к ногам властелина! Погладила себя руками по груди, улыбнулась:

Едва качнул он гибкой пальмы ствол,
Как о шипы все пальцы исколол…

И вновь махнула музыкантам, срываясь в волшебный танец.
Били бубны, тонкими серебряными голосами вторили им струны и флейта. Неистово, неудержимо кружила в танце юная невольница Нашчи‑Гюль. Игрушка‑рабыня.
Сейид‑Ахмет с явным удовольствием смотрел на танцовщицу… А с женской половины шатра, из‑за занавеси пристально наблюдала за танцем женщина в зеленой вуали. Вуаль не скрывала глаз – черных, блестящих, полных необузданной страсти и ненависти. Алексей даже поежился – однако Нашчи‑Гюль здесь следует быть осторожней! Вот, не успела дотанцевать до конца, как уже вызвала гнев любимой жены хана. Ну конечно, любимой… или – старшей, другой бы здесь наверняка и не было бы… Ах, Нашчи‑Гюль, Настя…
Руки девушки, между тем скользнули к шальварам. Лешка с Карваджем одновременно сглотнули слюну – слишком уж эротическим оказался танец! Нет, ну до чего же замечательное зрелище!
Ага, вот Нашчи‑Гюль дотронулась до пояса, вот сейчас…

Когда любовь становится алмазом,
Что ей отец, что муж с его приказом?

Ан нет! Шальвары танцовщица так и не скинула! Застыла, упав на колени и обхватив себя руками за плечи. Уронила на грудь голову…
– Прекрасно! – хлопнул в ладоши Сейид‑Ахмет. – Откуда ты знаешь Низами, девушка?
– Мой хозяин Халимсер Гали как‑то приблизил к себе одного странствующего дервиша… О великий хан! Я так рада, что вам понравился мой скромный танец. Надеюсь и дальше услаждать ваш божественный взор и ласкать слух… и не только слух.
Слова невольницы явно понравились хану. Милостиво махнув рукою, он разрешил Нашчи‑Гюль удалиться.
– Я дарю тебе шатер и двух служанок! – небрежно махнув рукою, промолвил Сейид‑Ахмет на прощанье. – Мои воины проводят тебя, красавица Нашчи‑Гюль… И кто знает, быть может, я захочу видеть твой танец снова?! Может быть, даже сегодня.
Лешка скосил глаза, увидев, с какой злобой дернула шелковую занавесь скрывающаяся за нею женщина.
Великий хан тоже обратил на это внимание. И еле уловимая улыбка на миг искривила его губы.
А Алексей, вдруг обернувшись, встретился взглядом с той, что пряталась за шелковой занавесью. Черные пылающие глаза смотрели на молодого человека… нет, отнюдь не с ненавистью, скорей, с любопытством.

Заночевали здесь же, в одном из гостевых шатров ханского кочевья. Алексей был рад – встреча с ханом прошла весьма продуктивно: были четко определены его приоритеты, враги и возможные друзья. Правда, конечно, во многом все зависело, как уклончиво отметил Сейид‑Ахмет – от воли Аллаха, сиречь – от конъюктуры. Крымский хан Хаджи‑Гирей, конечно, собака та еще – но ведь куда слабее турок. А вдруг те, овладев Константинополем, захотят наложить свои загребущие лапы на Крым? А там – и на степи и города Большой Орды? И что тогда? А ничего хорошего!
Сейид‑Ахмет! Вот он – вполне возможный союзник Константинополя против турок! Пусть мусульманин – и что с того? Великому Хромцу Тимуру его вера ведь не помешала в пух и прах разбить турок в битве при Анкаре и провезти в клетке по городам и весям плененного султана Баязида, который вскоре и умер.
И Нашчи‑Гюль, похоже, здесь пришлась ко двору. Ну еще бы!
Рассуждая, Лешка хорошо слышал, как перекрикивалась гортанными голосами ночная стража, как, шумно хлопая крылами, пролетела прямо над шатром‑вежей какая‑то крупная птица, как ржали пасущиеся невдалеке кони. Травянисто‑медовый воздух вокруг казался таким плотным, таким вкусным и тягучим, что его, наверное, можно было есть ложками.
Около шатра послышались легкие шаги, и чей‑то тонкий приглушенный голос спросил:
– Господин Алексий? Вы спите?
– Спал, – усмехнулся Лешка. – Покуда вы не разбудили, о шепчущий в ночи незнакомец!
– Прошу простить меня… и мою госпожу. Она очень хочет послушать рассказы ученого человека. И очень вас просит – не отказать.
– Что ж. – Лешка распахнул полог. – Желанье женщины – закон: так говорят у нас, руми. Веди же, таинственный незнакомец!
В темно‑сиреневом небе ярко светила луна, сверкали алмазными россыпями звезды.
Было очень тепло, лишь редкие дуновения едва заметного ветерка иногда приносили с реки прохладу.
«Таинственный незнакомец» оказался обычным мальчишкой лет двенадцати, в обычной татарской одежде – широких шароварах, мягких сапогах и просторной рубахе, в кожаной шапочке на бритой – по обычаю – голове.
– Здесь не далеко, господин, – обернувшись, пояснил проводник. – Вон, видите, шатер? Уже пришли. Прошу немного подождать…
Мальчишка юркнул в шатер и вскоре выскочил, радостно улыбаясь:
– Госпожа зовет вас. Входите.
Проводник услужливо откинул полог.
Лешка вошел и вежливо поклонился, увидев сидевшую на кошме женщину в глухом бесформенном покрывале. Голова ее была покрыта длинным платком, изящная вуаль скрывала нижнюю половину лица. А черные глаза сверкали, как звезды!
– Вы – ученый руми, привезший паскудный подарок старой лисы Халимсера? – приглушенным голосом неожиданно осведомилась женщина. – Что ж, думаю, старик вам ее навязал… Паскудница!.. Музаффар!
– Да, госпожа? – в шатер засунул голову давешний мальчишка.
– Никто за тобой не шел?
– Нет, госпожа.
– Спрячься у входа, на своем обычном месте. Если хоть кого‑нибудь не углядишь, я велю содрать с тебя кожу.
– Знаю, госпожа, – со вздохом отозвался парень.
А женщина повернулась к гостю:
– Рада, что вы пришли. Не отказали, пока мой супруг тешится с… Впрочем, не будем о нем. Я позвала вас…
– Рад буду услужить. Вы, кажется, хотели…
В этот момент беседу прервал Музаффар:
– Идут Хасия и Зухра со служанками, госпожа.
– Ну наконец‑то! – усмехнулась хозяйка шатра. – А то еще подумают невесть что. Впрочем, мы с вами здесь не одни – здесь, на второй половине – мои невольницы. Тоже хотят послушать ваши рассказы – сам господин разрешил нам.
– Охотно удовлетворю ваше любопытство!
Пришли Хасия и Зухра – тоже в закрытых покрывалах – громко приветствовали хозяйку:
– Да не допустит Аллах померкнуть твоей красоте, Гульнуз‑ханум.
Гульнуз‑ханум, ага! Как видно, эта женщина отнюдь не из последних жен! Хасия и Зухра, как видно, были младше Гульнуз по статусу, поскольку держались довольно‑таки скромно, даже, можно сказать, незаметно. Кроме них и служанок, еще приперлись два каких‑то совсем уж седых старика лет, наверное, под девяносто, насколько Лешка смог разглядеть при тусклом свете светильников. Молодцы, деды – не теряют вкус к жизни! Тоже пришли прослушать… а, может быть, это Сейид‑Ахмет их прислал, присмотреть за своими не в меру любопытными женушками. Наверняка все эти женщины принадлежали к тому высшему слою феодально‑кочевой знати, с которым опасался конфликтовать без особой нужды и сам великий хан, а потому многое своим пассиям позволял – к примеру, разговаривать и смотреть на чужого мужчину. Другие бы за такое неуместное любопытство враз поплатились бы, а эти ничего – похоже, этот самый Сейид‑Ахмет не какой‑нибудь там тиран, а, так сказать, просвещенный деспот. Да и что, в общем, плохого, если изнывающие от безделья и скуки женщины послушают рассказы заезжего путешественника, пусть даже иноверца?! Впрочем, в беседе с ханом Алексей дал понять, что в скором времени собирается принять ислам.
Гость рассказал женщинам обо всем, что их интересовало. О красотах Константинополя и Мистры, о былом величии Ромейской империи, об обычаях ее народа, о крестоносцах, о базилевсе и даже о турецком султане Мураде, которого местные татары недолюбливали куда как больше византийского императора. Мусульмане, кстати сказать, люди Сейид‑Ахметовой Орды, как показалось Лешке, были нерадивые – достаточно взять хоть вот всех этих женщин. Любопытной Варваре на базаре нос оторвали – про них, про них сказано!
Когда гость стал рассказывать об уличных представлениях, послышались смешки, а потом и хохот – видать, ханские жены были девки веселые. Старики – деды под девяносто лет – на хохотушек неодобрительно косились и хмыкали, однако вслух ничего не говорили, видать – опасались возможных последствий.
Лешка болтал почти до утра – язык устал. Наконец, настал такой момент, когда девки – тьфу ты, жены! – засобирались уходить.
– Спасибо вам за рассказ, господин руми, – за всех поблагодарила Гульнуз‑ханум. – Нам было очень интересно и весело.
– Я тоже весьма рад столь изысканному и веселому обществу, – от всей души отозвался гость.
– Музаффар проводит вас.
Отвесив глубокий поклон, Лешка покинул гостеприимный шатер. Еще все так же ярко горели над головой луна и звезды, но на востоке небо уже светлело, окрашиваясь алым светом зари.
– Господин, – вдруг обернувшись, прошептал Музаффар. – Моя госпожа просила передать, что очень хочет услышать продолжение рассказа.
– Да зачем же дело стало? Со всей нашей охотою!
– Тсс! – мальчишка боязливо оглянулся. – Прошу, не говорите так громко! Слушайте: будьте завтра в полдень у реки, чуть ниже пристани. Скажете всем, что пошли на барки. Ну, дескать, забыли что‑то.
Лешка удивленно хмыкнул:
– Скажу.

В полдень, у пристани его ожидал Музаффар. В синих водах реки отражалось яркое желтое солнце, пахло сладким клевером, чабрецом и мятой. Весело щебетали птицы.
– Идите сюда, господин, – оглянувшись, мальчишка показал на кусты. – Там есть тропинка…
Тропинка действительно была – узкая, едва проходимая, топкая – спускалась в камыши почти к самой реке. Ух и камыши же здесь были! Всем камышам камыши – густые, высокие – в рост человека, настоящие заросли.
По каким‑то одному ему ведомым признакам Музаффар определял дорогу. Наконец остановился, некоторое время прислушивался, а потом тихо сказал:
– Госпожа, я привел его.
– Хорошо, – тут же раздался ответ. – Возвращайся на свое место.
– Слушаюсь и повинуюсь, моя госпожа.
– А вы, господин руми, – не медлите, идите сюда!
Алексей пошел на голос и вскоре вышел к проплешине, что‑то типа небольшой полянки посреди высокого камышиного моря. На полянке – похоже, что рукотворной – были свалены связки камыша, на одной из которых сидела обворожительной красоты женщина лет двадцати пяти, в узком синем халате и красных шальварах. Красивое смуглое, с тонкими чертами лицо женщины было открытым! Черные, как смоль, волосы беспорядочно рассыпались по плечам, в черных, с насмешливым прищуром глазах прятались сумасшедшие желтые чертики.
– Вы звали меня, госпожа Гульнуз…
– Звала. Садитесь вот сюда, со мной рядом. Возьмите кувшин… вон там, видите? Выпейте вина. Не бойтесь, никто не увидит – это тайное место.
В этой женщине чувствовалась врожденная властность и еще какая‑то опасность, странная в ней была красота, сродни смертельной красоте какой‑нибудь ядовитой змеи – гюрзы или кобры. Алексей сейчас не смог бы сказать, отчего у него вдруг возникло такое чувство, вот возникло почему‑то, и все.
Усевшись рядом с Гульнуз, Алексей налил из кувшина вина в оловянный кубок, отпил…
– Налей и мне…
Женщина выпила и вдруг, безо всяких предисловий, прильнула к Лешке, с жаром целуя в губы. Ах, сколько ярости и страсти было в этом поцелуе! И сколько чувств, сколько эмоций вдруг охватило обоих! Алексей знал, что нельзя, что смертельно опасно… И то же самое знала Гюльнуз, и оттого поцелуи казались жарче, а ласки – нежнее. Да‑да, дело уже дошло и до ласк, и очень быстро!
Гульнуз сама распахнула халат. Обнажив высокую грудь с крупными коричневыми сосками… которые Лешка тут же бросился целовать с таким пылом, с такой необузданной страстью, которой давненько уже в себе не замечал. Может быть, потому, что не было рядом женщины?
Рванув со стройных бедер шальвары, Алексей притянул женщину к себе, чувствуя, как скользят по его спине ласковые руки… Смуглое тело красавицы Гульнуз извивалось в экстазе, уста ее были сладкими, бедра – крутыми, а грудь – тугой и божественно крепкой. Закатив глаза, женщина стонала так громко, что, казалось, слышно было даже на том берегу. Охваченный страстью Лешка, конечно, не замечал этого, как и не замечал алчно подглядывающего из камышей Музаффара.
– О мой руми… – томно кричала Гульнуз. – О руми… руми… Поистине ты сводишь меня с ума!
– А ты меня уже свела, Гульнуз!
Покачав головой, женщина погладила любовника по плечу:
– Ты очень красивый мужчина, руми. Обычно я таких не люблю, но ты… Ты знаешь толк в любовных утехах!
– Вот спасибо! – расхохотался Лешка.
– Что смеешься? – Красавица Гульнуз нахмурилась, но тут же рассмеялась сама. – Я тоже на что‑то еще гожусь! Хочешь, докажу?
– Хочу…

Любовным утехам они предавались почти каждый день из той недели, что волею судьбы Алексею было предначертано провести в орде хана Сейид‑Ахмета. И чем дальше, тем больше узнавал молодой человек любимую жену хана Гульнуз‑ханум, женщину амбициозную, властную, способную для достижения своих целей на все. Как успел понять Лешка, влияние на великого хана должна была иметь только она, и никто больше! Ни младшие жены, ни племянницы – хохотушки Хасия и Зухра. Только она одна! И тут вдруг появилась танцовщица Нашчи‑Гюль! Не девственница – позорница, и вот с этой позорницей Сейид‑Ахмет проводит в последнее время и дни и ночи!
Пытаясь уйти от столь деликатной темы, Алексей умело переводил беседы в другое русло, с большим удовольствием впитывая в себя различную информацию относительно ханского двора и прочих татарских орд. Много чего узнал – Гульнуз‑ханум оказалась вполне сведуща во многих вопросах. Об убийстве в Казани хана Улу‑Мухаммеда своим братом Кара‑Якубом – после чего Кара‑Якуб и освободил из плена Владимирского и Московского князя Василия за огромный выкуп и несколько городов в придачу. И о том, как закончил свои дни братоубийца Кара‑Якуб, заколотый своим племянником Махмудтеком, и о «проклятом литовце» Хаджи‑Гирее – вечном сопернике Сейид‑Ахмета в борьбе за Крым, и о злобных происках завистливых ногайцев – наследников Едигея – из Мангытского юрта. В общем, старший тавуллярий понял так, что проблем у татар – выше крыши. Однако было похоже, что на Руси – куда как больше, ибо о всех русских князьях (а особенно «о пьянице Василии») Гульнуз‑ханум отзывалась с превеликим презрением, исключая лишь Дмитрия Юрьевича Шемяку. Тот‑то был воин – об этом все знали, а вот бек Васька – прохиндей, каких мало. Правильно его ослепили, надо было еще и оскопить – совсем бы хорошо было! По крайней мере, именно так утверждала Гульнуз, оказавшаяся женщиной весьма жестокой и самолюбивой. До чего дошло – уже рассказывала Лешке (нет, скорее, просто проговаривала вслух) все те ужасы, какие неминуемо обрушатся на голову распутной паскудницы Нашчи‑Гюль – и в самое ближайшее время. Подставить, опорочить перед великим ханом и предать самой лютой казни – Гульнуз уже в деталях представляла себе – какой! Сначала отдать самым мерзким рабам – для забавы, потом отрезать грудь, посадить на кол и – медленно‑медленно – сдирать с еще живой кожу.
Лешка даже говорить не мог от ужаса – ничего себе, садистка эта Гульнуз! А ведь поначалу не скажешь. Этак она и с ним может расправиться, чтобы все шито‑крыто. А ведь к тому, наверное, и шло!
Жалко было Настю – эта подлая и хитрая сучка Гульнуз казалась вполне способной воплотить свои планы в жизнь. Вполне…
Нужно было что‑то думать и, прежде всего, спасать Настю. И отыскать наконец Креонта! Прохор, во время одной из встреч, признался, что потерял след лазутчика где‑то в татарском кочевье. Креонт… Шпион султана Мурада. Шпионил в Константинополе, шпионит и здесь. И уже, наверное, подобрался к самому хану, напросился на приватную беседу. Недаром же лазутчик что‑то показывал младшему нукеру Сейид‑Ахмета Али. Что? Какой‑то тайный знак? Пайцзу? Все может быть… Если туркам удастся примирить меж собой Хаджи‑Гирея и Сейид‑Ахмета – дело плохо. Уж куда лучше для Византии, если Сейид‑Ахметова орда нападет на Крым. Тогда – в случае осложнений – Хаджи‑Гирею будет не до помощи туркам!

Креонт отыскался на следующий день, с помощью все той же Гульнуз‑ханум: Лешка нарочно завел разговор о великом хане, о его встречах, о государственных делах – мол, наверное, денно и нощно трудится великий хан на благо своей орды, не видит ни отдыха, ни покоя, ни жен своих, все дела да всякие важные встречи.
– Вот плыл с нами на барке один турок, чернявый такой, узколицый – совсем простой человек, бродяга, а поди ж ты, хвастал, что хочет встретиться с самим ханом! Врал, наверное… Кстати, он отлично метает ножи – я сам видел, а еще рассказывали, будто он страшный колдун и знает толк в ядах.
– Узколицый, говоришь? Чернявый? – озабоченно переспросила Гульнуз. – А ведь верно, рыскал вчера такой вокруг ханского шатра, напрашивался на встречу. Али, младший племянник хана, говорил, что он показывал ему золотую пайцзу. Наш господин, конечно, принял бы его, если б с утра не ускакал на охоту.
– Значит, еще примет…
– Так тебе кажется, что этот человек опасен?
Старший тавуллярий безразлично пожал плечами:
– Откуда я знаю? Тем более, мне нет никакого дела до великого хана – у него, в конце концов имеются верные нукеры, стража… А этот чернявый парень, да, он, наверное, колдун – я сам видел, как он заговаривал на лету птиц – и те камнем пали в реку! Но что с того? Птица птицей, а человек – тем более великий хан – это совсем другое.
– Нет. – Ханша помотала головой. – Тут ты не прав – черному колдуну все равно. Ты точно видел, как он заговаривал птиц?
– Ну да, своими глазами. Да не один я – еще плотники видели, да их старшой, Прохор. Ты б велела их расспросить – они бы сказали, что надо.
Плотники сказали, что надо, точнее – то, чему их научил Алексей, встретившись, как обычно, с Прохором. Да, да, все они хорошо видели, как колдовал – и неоднократно – худой узколицый турок по имени Хасан. Как ловил золотой пластинкой луну или солнце, как плевал, бормотал что‑то… Колдун! Как есть колдун.
Старший тавуллярий довольно потирал руки – пока все складывалось удачно, но вот что будет дальше. Ну, схватят Креонта, сразу вряд ли казнят, посадят в яму или закуют в колодки, допросят – а вдруг тому удастся оправдаться и каким‑то образом подтвердить свои полномочия? Надо бы сделать так, чтобы… Убить? Это нужно было делать раньше – теперь убийство уж точно вызовет подозрения. Значит, нужно обставить все так, будто бы Креонт – или как там его на самом деле зовут – бежал, убоявшись раскрытия своей колдовской сущности. И бежал – безо всякой надежды на возвращение.

Вечером Алексея с Карваджем снова пригласил в свой шатер великий хан. Сейид‑Ахмет был задумчив и не очень весел, хотя, как всегда, улыбался, шутил. А потом спросил про Креонта – слыхал я, мол, про одного колдуна – это правда?
– Правда, государь, – встав, Алексей поклонился. – Истинная правда – его черное колдовство видел не только я. Султан Мурад – великий мистик и, говорят, тоже не чурается колдовства.
– Вот и я об этом наслышан! – поджал губы Сейид‑Ахмет. – Мурад жаждет моей смерти, я это чувствую! О, этот шелудивый литовский пес Хаджи‑Гирей давно стакнулся с ним. Ублюдки!
– Кстати, а где сейчас этот колдун? – быстро спросил Лешка.
– В юрте старого Калчиглы. Дожидается встречи со мной. Если б я был дурак – то его бы пригласил. Ничего, сейчас велю его схватить и допросить! А потом – жестокая казнь, чтоб другим неповадно было!
– О, великий хан, пожалуйста, не делай этого! – истово взмолился Алексей. – Разве ты ничего не слыхал о турецких черных колдунах?
– О магрибских слыхал, – признался хан. – О турецких вроде бы нет.
– О, они еще страшнее! Их нельзя просто так схватить – колдун тотчас же обратится в кошку, а затем – в коршуна, и уж тогда непременно отомстит обидчику. Нет, нужно просто изгнать его – и он никогда здесь больше не появится, зачах‑нет – и черная душа его растает в кровавом зареве ада!
– Изгнать? – Сейид‑Ахмет недоверчиво прищурился. – Так просто?
– Нет, вовсе не просто, великий государь! Нужно заманить его в определенное место, и зажечь там высушенную коноплю – этот дым страшен для колдуна! И дать ему уйти – обязательно на север…
– А если он туда не пойдет?
– А на всех остальных тропинках нужно разбросать дикий чеснок – колдуны его не терпят!
– Зажжем, – кивнул великий хан. – Разбросаем. Заодно посмотрим, какой он колдун!
– О, если он почует коноплю и чеснок – вы сразу увидите! И лошадь, не забудьте сначала подарить ему черную лошадь – уж таково поверье! Черная душа ускачет только на черной лошади!

Итак, «первая часть марлезонского балета» была подготовлена. Дело оставалось за второй.
А для этого Лешка использовал старого Карчиглы, того самого татарина, под чьим присмотром жил сейчас Креонт. Уже с утра старший тавуллярий нарочно уселся поболтать со стариком у самой юрты, предварительно осведомившись, где постоялец?
– Да спит, – махнул рукой старик.
Стенка юрты дернулась… Ага, спит, как же! Уже, видать, навострил уши! Что ж – то и надобно.
– Говорят, в кочевье объявился какой‑то колдун, – вытянув ноги, небрежно заметил Лешка. – Сегодня ночью будут ловить – и сразу казнят. Проткнут осиновым колом – кол уже вытесали, я сам видел.
– Колдун? – приложив руку к уху, громко переспросил старик. – А! И я про то слышал!
– Вот‑вот, колдун! Хотят его поймать, даже приготовили специально поляну – выкопали там ямы‑ловушки, везде, кроме северной стороны, на той тропинке, что ведет к реке, ведь известно, что черные колдуны никогда не пойдут на север, в страну мрака и холода. И там, с той стороны, могут находиться злые духи. Так что со стороны реки не стали рыть никакой западни – чего зря стараться? Колдун ведь и так никуда не денется! Хочешь посмотреть, как будут его ловить?
– Что?! А?! Ах, посмотреть… Ага, посмотрю… А что, уже известно, кто этот колдун?
– Известно! – старший тавуллярий громко захохотал. – Тот, кому сегодня после полудня подведут черную лошадь!
– А‑а‑а! Ну по лошади‑то его всякий узнает.

Алексей еле дождался полдня. Нарочно встал невдалеке от юрты старого Калчиглы, среди других зевак. Ждал, впрочем, недолго.
– Ведут! Ведут! – первыми закричали мальчишки, побежали навстречу показавшейся за шатрами процессии, поднимая босыми ногами пыль.
Лешка улыбнулся, увидев, как десять рослых воинов в кольчугах и с копьями с черными бунчуками, спешившись, вели под уздцы красивую черную лошадь. Любопытный народ пялился во все глаза – новость о колдуне быстро облетела кочевье. Никто не знал, кто же окажется черным волшебником?! Быть может, ближайший сосед? Воины прошли мимо дальних юрт – их обитатели сразу перевели дух и приободрились. Прошагали мимо кузницы, и притихшие было кузнецы снова взялись за молоты; вот черная лошадь миновала красивый шатер сотника Али, юрту десятника Амирбека, кибитку старухи Чармыр…
Около жилища старого Калчиглы, окруженного многочисленной стражей, процессия остановилась. Хозяин юрты побледнел и повалился наземь:
– Нет, нет, я не колдун!
– Покличь своего гостя, Калчиглы‑бек! – останавливаясь, приказал шедший впереди воин. – Надеюсь, мои воины не дали ему бежать раньше времени?
– Не дали… Да он и не пытался, увидел, что с нами шутки плохи! – старик испуганно откинул полог. – Эй, любезнейший Хасан. Тут к тебе дело.
– Какое еще дело? – надо сказать, Креонт держался отлично – Лешка даже позавидовал его самообладанию и выдержке.
– Великий хан дарит тебе эту лошадь, Хасан! И хочет, чтоб ты немедленно приехал на ней на поляну у зарослей ив. Воины покажут дорогу.
– Я знаю дорогу! – без лишних слов лазутчик птицей взметнулся в седло и ударил коня камчою. – Спасибо великому хану за подарок.
Бросив коня в галоп, сопровождаемый вооруженными всадниками турок скрылся из виду.
– Колдун! Колдун! – бросившись следом, громко закричали собравшиеся. – Смерть черному колдуну, смерть!
Ускоряя шаг, Алексей зашагал следом за толпой. Быстро темнело, бегущие по небу длинные узкие облака напоминали исполинские стрелы.
Любопытных не пустили на поляну – остановил воинский заслон. Пожав плечами, уселся в траву и Лешка, и, лишь увидев приблизившихся к нему всадников во главе с самим ханом, поднялся на ноги и поклонился.
– Мы покончили с колдуном, руми! – довольно улыбнулся хан. – На черной лошади он умчался на север!
– Умчался, чтобы никогда не вернуться! – истово заверил Лешка.
И замер, увидев, как, привязанный на аркане к седлу одного из воинов, поспешает за всадниками плачущий избитый мальчишка…

Глава 16
Лето 1449 г. Большая Орда

…Чересчур 
Умна Медея – этим ненавистна 
Она одним, другие же, как ты, 
Опасною ее считают дерзость. 
Еврипид «Медея»

…Музаффар!
Да‑да, это был Музаффар, Алексей сразу узнал его и поспешно отвел взгляд. Нехорошее предчувствие охватило старшего тавуллярия и он вдруг поймал себя на мысли о бегстве. Ну, вот так, как черный колдун Креонт, умчаться на горячем коне в звездную ночь! Почему они схватили парнишку? Кто‑то плетет интриги против Гульнуз‑ханум? Да, видимо, так и есть, а, значит, под ударом и он, Алексей, ведь мальчишка расколется, непременно расколется, если начнут пытать.
И тогда вылезет вся правда. А что бывает за преступную связь с ханской женой – трудно даже представить!
– Кажется, этот парень – слуга почтеннейшей Гульнуз‑ханум, – поравнявшись с Али, небрежно поинтересовался Лешка. – Или мне кажется?
– Нет, тебе не кажется, руми, – Али громко расхохотался. – Это и есть слуга Гульнуз‑ханум Музаффар! И знаешь, за каким занятием его застали?
– Неужели – за скотоложеством?
– Хуже! Он целовал ханскую танцовщицу Нашчи‑Гюль!
Алексей чуть было не споткнулся. Музаффар целовал Настю?! Вот это новость! Интересно, при каких же это обстоятельствах? Впрочем, интересно вовсе не это, а то, что еще узнает Сейид‑Ахмет, когда допросит мальчишку! Хотелось бы знать, когда он начнет допрашивать? Хотя… Наверное, пора уже давно покинуть эту гостеприимную орду – и, чем раньше, тем лучше!
– Постой, великий хан!
В свете луны бросилась чуть ли не под копыта коня стройная девичья фигурка. Настя! Откуда она взялась здесь? Как вырвалась из охраняемого воинами шатра?
– Нашчи‑Гюль? – Сейид‑Ахмет остановил коня и, гневным жестом велел привести пленника.
Несчастный Музаффар с плачем упал на колени, а вместе с ним и Настя:
– Выслушай меня, великий хан!
– Нет! – хан дал знак воинам, чтоб проезжали, оставив возле себя только самых верных своих стражей во главе с молодым сотником Али. Ну и Лешка чуть подзадержался, спрятавшись за копной сена. Слышно было хорошо, правда, видно – не очень.
– Этот недостойный выкормыш тебя целовал? – грозно вопросил хан.
– Да, – тут же отозвалась девушка. – Я сама попросила его.
– Попросила?!
– Да. Хотела тебя удивить и порадовать, великий государь.
– Порадовать?!
Такое впечатление, что Сейид‑Ахмету просто уже не хватало слов. Да и зла – тоже.
– Ну, удивить – удивила, так… Но – порадовать? В чем здесь моя радость?
– Не здесь, великий государь… Я знаю – ты любишь Низами… Вот мы с Музаффаром и готовились. Играли. Я была Лейли, а он – Меджнун! Руми называют это – театр. Я хотела приготовить это для тебя, мой повелитель!
– Театр? – все еще недоверчиво, но уже безо всякого гнева переспросил хан. – То есть ты хочешь сказать… – Повелитель татар явно повеселел. – Я правильно понял?
Танцовщица поднялась с колен:
– Чтобы развеять твои сомнения, государь, мы с Музаффаром сейчас изобразим все для тебя… О, каких трудов мне стоило уговорить этого мальчика!
– Изобразить? – Сейид‑Ахмет удивился. – Читать Низами, вот здесь, при луне и звездах?
– В том‑то и дело, государь – при луне и звездах…
– Ну что же… Послушаем! – Великий хан спешился и уселся прямо в траву, скрестив ноги. И вся свита поспешно последовала его примеру.
– Ну! Начинай, Нашчи‑Гюль!

Окаймлено пыланьем светло‑синим,
Полнеба красит светом апельсинным!

Чисто и неожиданно громко – на всю ночь – прозвучал нежный голос Насти.

Лейли подставит золоту чело,
Чтобы зарделось, нежно и светло…

Детским фальцетом вторил ей Музаффар:

И многие всем сердцем засмотрелись
На девственную утреннюю прелесть!

Лешка – а, наверное, и Сейид‑Ахмет тоже – не знал, что и думать: то ли, ловко выкручиваясь, врет Настя, то ли и в самом деле готовилась сделать хану сюрприз. А мальчика‑то ведь тоже знает текст… Значит, действительно – репетировали? Похоже, так.
Чистые юные голоса озаряли ночь волшебными строфами Низами. Ярко сверкали звезды и круглая медно‑оранжевая луна вполне заменяла солнце.
– Ну хватит, уже поздно, – наконец поднялся на ноги великий хан. – Дослушаем и досмотрим завтра… А ты молодец, Музаффар! Никак не ожидал в тебе такого таланта!
– О великий государь! – оба – Музаффар и Настя – снова упали на колени.
Сейид‑Ахмет негромко рассмеялся:
– Вставайте, вставайте, хватит кланяться. Али! С утра поедете с Музаффаром в мои табуны – пусть выберет себе любого коня, который понравится!
Хан тронул поводья, и вся свита понеслась вслед за ним по залитой лунным светом степи к видневшимся невдалеке вежам.
– О, не знаю, как и благодарить, великий хан! – запоздало закричал Музаффар.
Впрочем, его никто уже не слушал. Даже Настя – та‑то поехала с ханом, ловко взобравшись на коня какого‑то нукера.
– Музаффар! – Алексей быстро догнал мальчишку. – Ты, оказывается, любишь стихи?
– До этого не любил. – Музаффар обернулся. – Нашчи‑Гюль научила. Она очень добрая, Нашчи‑Гюль. И красивая…
Парень мечтательно прикрыл глаза и потом только опомнился:
– Ой!
– Не одному тебе нравится Нашчи‑Гюль, – хохотнул Лешка. – Многим. Однако есть и те, коим ее красота отнюдь не по нраву!
– Да, я знаю! Моя гос…
– Я понял, про кого ты хотел сказать, Музаффар, – Алексей на ходу наклонился, цепляя ладонью верхушки травы – как когда‑то в детстве. – А ты хорошо читал!
– Правда?!
– А твоя госпожа отнюдь не относится к разряду добрых. Молчи, молчи – я же вижу. И как она только разрешила тебе встретиться с Нашчи‑Гюль?
– Она… она сама послала меня, господин! Нашчи‑Гюль сказала – вы хороший человек. А я скажу так – опасайтесь моей госпожи – она зла, хитра и коварна.
– Почему ж ты ей служишь?
– Я ее раб, господин. А Нашчи‑Гюль… Нашчи‑Гюль в большой опасности. Гульнуз‑ханум велела мне следить за ней. Думаю, что не только мне. О, она задумала злое!
Резко остановившись, Алексей взял мальчишку за плечи:
– Послушай‑ка, Музаффар! Ты действительно хочешь добра Нашчи‑Гюль?
– О да! – истово отозвался парнишка. – Больше всего на свете!
Лешка про себя усмехнулся: а ведь, похоже, Сейид‑Ахмет вовсе не напрасно подозревал эту парочку – тут не только театром пахнет. Нет, до секса у них вряд ли дошло, так, детская влюбленность… Но и то – грех.
– Тогда ей нужно помочь! Что с ней собирается сделать Гульнуз?
– Что‑то очень нехорошее… вчера я тайно приводил к ней старую Саиду, мать Хакима‑Безумца… Я… я догадываюсь, что задумала Гульнуз‑ханум, но не знаю, что делать? Как ей помочь?
Музаффар шмыгнул носом и тяжко вздохнул.
– Давай, подумаем над этим вместе, – оглянувшись, негромко предложил Алексей, увидев, какой радостью и надеждой вспыхнули вдруг карие глаза мальчишки!
Это было заметно даже при свете луны. Видать, юный раб и в самом деле испытывал к Нашчи‑Гюль какое‑то светлое чувство. Тем лучше…
– Присядем… – Лешка уселся в траву, под кустами, почувствовав, как притулился рядышком Музаффар. – Ну, рассказывай все, что знаешь, парень! И – в самых мельчайших подробностях.
Хаким‑Безумец был местным сумасшедшим, так сказать, повернутым на самой гнусной похоти. Чрезвычайно сильный, он все дни напролет проводил, сидя на крепкой цепи, слушался только свою мать, старуху Саиду, и использовался на самых тяжелых работах. Вот этого Хакима Гульнуз‑ханум и собиралась использовать для засады.
– Жестоко, но глупо, – тут же прокомментировал Алексей. – Да, Нашчи‑Гюль придется несладко, но выглядеть она будет, как случайно пострадавшая сторона. Боюсь, симпатии великого хана к ней лишь только усилятся – и это не может не понимать Гульнуз, она ведь далеко не дура. Давай‑ка подробности, дружище Музаффар! Где и когда планируется нападение безумца?
– Даже не знаю… Ой, хозяйка ж велела мне узнать, где именно купается по утрам Нашчи‑Гюль!
– Ого! Она даже купается! – удивился Лешка.
– Государь разрешил ей.
– И не боится, что убежит?
– Куда? – Музаффар с горечью покачал головой. – Кругом степь, народу полно всякого, к тому же ногайцы рядом. Без защиты великого хана Нашчи‑Гюль любой встречный обидит – и она это знает.
– Ну, вообще – да, – старший тавуллярий согласился со словами невольника. – Так ты узнал, где Нашчи‑Гюль купается?
– Да… – парень поник головою. – И уже поведал хозяйке. Она ведь не только одного меня посылала…
– Ясно!
Алексей пока мог лишь предположить, надеяться на то, что Гульнуз‑ханум не приведет в действие свой коварный план вот уже сегодняшним утром. Нет, не должна бы, да и Музаффар свидетельствовал о том же. Не все еще было готово у ханши, не все.
Дождавшись рассвета, старший тавуллярий попросил Музаффара показать ему место купальни – и мальчишка отвел его к песчаному пляжу близ ивовых зарослей. Прозрачная вода, светло‑желтый мелкий песочек, кувшинки в расположенном чуть ниже по течению омутке. Красота, тишина, спокойствие!
А вот там, в кустах, можно спрятать Хакима‑Безумца. А потом спустить с цепи: фас!
И куда денется жертва? А вот туда – во‑он по той тропке, тут один путь… Ха! Почти прямо к причалу. Голой!
Со стороны причала вдруг послышались голоса, потянуло дымком. Караванщики‑персы! Еще не ушли – Карвадж ждет, когда Сейид‑Ахмет купит у него все барки на доски. Пока торгуются – а на востоке это дело небыстрое. Интересно, с чего бы это караванщики так далеко отошли? Или кто‑то присоветовал им это место? А ведь неплохо придумано, надо отдать должное Гульнуз – вот уж, действительно, не дура! Нашчи‑Гюль спускается к реке, раздевается, накупавшись, вылезает на берег – в этот момент выпускается Хаким‑Безумец, по воде Насте не убежать – мелко, да и некогда – один путь, по тропинке к причалу – а там караванщики, а она – голая… Между тем Хаким убирается обратно – какой‑такой безумец? Нет никакого безумца и не было! А чего Нашчи‑Гюль голышом к караванщикам побежала? Так ведь, известно, чего – все они такие, танцовщицы! Ах, какой позор для великого хана!
И тут было бы очень хорошо, вполне в тему, если бы как раз в этот момент где‑нибудь появился б… ну, если и не сам государь, то кто‑нибудь из его приближенных. Вот конфуз‑то! Еще какой! Бедная, бедная Настя.

* * *

Рассуждая таким образом, старший тавуллярий подошел к караванщикам:
– Салам!
– Салам, – недружелюбно сверкнули глазами косматые гребцы‑корабельщики, больше похожие на абреков.
Жарко горел костер. Двое голых матросов ловили в омуте рыбу.
– Что, они каждый день тут ловят?
Не дождавшись вразумительного ответа, Лешка плюнул и направился к лагерю плотников. Так уж вышло, что Прохор Богунец заметил его еще издали и, что‑то бросив своим, тут же зашагал навстречу.
Алые хлопья заката уже стекали в воду золотисто‑багряными каплями, красное утреннее небо сменялось сверкающей лазурью жаркого летнего дня. Ожидавшие разбора барки маячили у причала огромными черными тушами, чуть ниже по реке, в камышах, клубился густой туман.
Едва поздоровавшись, Прохор сразу стал жаловаться на своих артельных – дался им, мол, этот Сарай! Ну, чего там делать‑то? Заработки большие? Что‑то не больно‑то верится. На Русь, на Русь надо идти – уж там‑то дело верное.
– Это Мехметка‑лодочник их смутил. Он, прощелыга! Не знаю теперь, как и быть? – Прохор с горечью развел руками. – А ведь такая артель сложилась! Жаль, если уйдут.
– А ты сам‑то с ними в Сарай не собираешься?
– Упаси Боже! – артельщик размашисто перекрестился. – Что я в том Сарае не видел? Послушай‑ка, Алексий, – а ты ведь глаголил, что тоже на Русь хочешь? Так?
– Так.
– А мы ведь вдвоем не дойдем – иное дело, артелью. Мелкие шайки – как шавки разбегаться будут, а крупных сейчас в Диком поле нет, Сейид‑Ахмет всех приструнил. – Оглянувшись по сторонам, Прохор понизил голос: – Ты б, Алексей, мне подсобил маленько с артелью. Ну, напугал бы их, что ли, чтоб они в этот чертов Сарай не ездили, а?!
– Напугать, говоришь? – Лешка задумался и вдруг в озарении хлопнул себя по лбу. – А что, идея хорошая! Только обо всем надо конкретно помыслить. Путь хорошенько продумать – вдруг будет погоня?
– Да кому мы нужны?
– И все же.
Мысль, возникшая вдруг в бритой голове «ученейшего путешественника руми», оформилась в некий план уже после полудня, когда Алексей услыхал от Музаффара, что великий государь Сейид‑Ахмет завтра поутру собрался лично уладить с Карваджем все торговые дела. Хитрый перс лично пригласил его на причал – проследить за началом разбора барок, что уж без обману, ну и заодно отведать всяких вкусностей под большим, натянутым на высоких шестах балдахином. Место для балдахина через своих людей подсказала купцу Гульнуз‑ханум. Удобное было место – и обзор оттуда открывался прямо отличный! Кстати, и караванщики переместились к омуту по тайной воле ханши. Все, таким образом, уже было готово. Осталось только ждать. Чуть‑чуть, совсем немного.
Когда уже начинало темнеть, Алексей спустился к реке, выкупался и теперь ждал. Ага, вот мимо пробежал Музаффар.
– Сказал? – негромко окликнул его Лешка.
– Да. – Мальчишка закивал головой, заулыбался. – Ух, как напугались все эти плотники! Видать, не очень‑то им охота в невольники.
Ну еще бы! Так ведь тут частенько случалось – заманивали вольных людей в Сарай, а там обращали в самое жесткое рабство! Об том не только Музаффар рассказывал, но и многие караванщики (заранее подкупленные ушлым Прохором Богунцом).
– Не забудь напомнить все Насте!
– Не забуду, мой господин…
Музаффар убежал, а Лешка посмотрел в небо, уже не голубое – лиловое с пока еще не очень яркими россыпями звезд. Ничего не поделаешь: все было готово, и теперь оставалось лишь только самое гнусное – ждать. Хорошо хоть – недолго.
Еще немного выждав, старший тавуллярий быстро зашагал к дальней барке. Оглянулся – ночь уже вступала в свои права, черная, глухая и властная. Лишь медная луна и звезды отражались в темных водах реки, и тихо было кругом, и тепло, и – почему‑то – страшно.
– Мы здесь, Алексий, – шепотом позвал Прохор, и Лешка быстро спустился в привязанный к борту барки разъездной челнок. Шевельнулись весла…
– С нами татарин поплывет? – разглядев Алексея в свете луны, удивленно воскликнул кто‑то.
– Спокойно! – усмехнулся Прохор. – Это наш, свойский татарин.
– Ну ежели свойский…
– Гребите, парни, да не болтайте лишнего!
– Сами понимаем – не дураки!
Движимый тремя парами весел челнок ходко отвалил от причала и, достигнув примерно середины реки, круто повернул к берегу. Обвязанные тряпками весла не тревожили волн, челн двигался неслышно, как призрак.
– Сюда! – разглядев вспыхнувший на берегу светлячок, шепнул Прохору Алексей.
Тот налег на рулевое весло… Еще пара гребков – и лодка мягко ткнулась носом в берег. Зашуршали по бортам камыши… огонек погас.
– Кто? – спросил в темноту Лешка.
– Свои! – отозвался знакомый голос.
Настя и Музаффар быстро влезли в челн, и артельщики, ходко работая веслами, погнали лодку вниз по реке.
Они плыли всю ночь, и все утро, и лишь в полдень, заметив конный разъезд, пристали к противоположному берегу.
– А ведь, кажется, выйдет! – оглядывая широкую реку, тихо засмеялся Прохор.
– Если не догонят нехристи! – резонно заметил кто‑то из артельных. – Ну да Господь милостив.
– Верно – Бог не выдаст, свинья не съест!
– Эх, сейчас бы поспать, братцы!
– Ладно, – подумав, Прохор согласно махнул рукой. – Спите. – Потом повернулся к Лешке и добавил: – А мы пока подумаем, как быть дальше, погоня‑то наверняка будет! Девка‑то с парнем – поди, беглые?
– Беглые. – Алексей не стал спорить.
– Вот‑то и оно‑то… Умаялись, бедняги! – Артельщик кивнул на Музаффара с Настей. Поднявшись чуть выше, они уже спали в высокой траве.
– Думаю, лучше будет проплыть еще несколько дней – запутаем следы. Если будет погоня, так нас на Большебазарной дороге искать станут.
– То верно.
Махнув рукою, старший тавуллярий поднялся на высокий берег, полный медвяным запахом трав. Бескрайняя степь, кое‑где прерываемая редколесьем, тянулась до самого горизонта. Изумрудный океан трав, тронутый желтыми звездочками лютиков, голубовато‑синими россыпями колокольчиков и васильков, лиловым многоцветьем фиалок. И над всем этим – ослепительное ярко‑голубое небо. И редкие белесые облачка. И солнце.
– Алексей!
Лешка обернулся, и усталая улыбка тронула его покрытое загаром лицо.
Настя! Девушка догоняла его, в синем узком халате и зеленых шальварах, и заплетенные в толстую пшеничную косу волосы били ее по плечам.
– Я хочу… – Запыхавшись, девушка опустилась в траву, и молодой человек тут же уселся рядом. – Хочу поблагодарить тебя за все, что ты для меня сделал…
Обняв несколько оторопевшего парня за плечи, красавица Нашчи‑Гюль с жаром поцеловала его в губы. Потом оторвалась, улыбнулась… И принялась целовать снова, уже не отрываясь…
Сладко пахло клевером. Щебетали птицы…
Сброшенный халат улетел далеко в траву… туда же отправились и зеленые шелковые шальвары. Распустив волосы по плечам, Настя напоминала в этот момент нагую луговую нимфу, не хватало только венка из васильков или одуванчиков. Нет, с венком, пожалуй, пока можно и подождать…
Алексей застонал, лаская стройные бедра, прикоснулся языком к восхитительно юной груди…
Девушка затрепетала, отдавая любовнику весь пыл молодости и любви…
Высоко в небе, зорко высматривая добычу, парил коршун.
– Ты… – улыбнувшись, тихо произнес Лешка. – Ты – волшебница, Настя! Клянусь, мы уйдем, и не страшна нам никакая погоня! Обхитрим, обманем!
– А погони не будет! – на полном серьезе вдруг заявила Настя.
– Как это – не будет? – Алексей удивленно посмотрел на беглянку. – Ведь и ты, и Музаффар…
– Мы с Музаффаром сегодня же возвратимся в Орду! Вот только чуть отдохнем. А вы… вы идите шляхом – никто вас не тронет, кому вы нужны?
– Вернетесь?! – Старший тавуллярий не верил своим ушам. – Но ведь там вас ждет верная смерть!
– А вот и ошибаешься! – Настя неожиданно рассмеялась. – Эта змея Гульнуз просто сумела нанести первый удар. Спасибо, ты предупредил, выручил… Ее ведь там никто не любит, эту злобную гадину! И все будут рады… Не думай, не только Музаффар на моей стороне, но и Хасия с Зухрой, и сотник Али, и много еще кто! Я не теряла времени даром.
– А Русь? Как же Русь? Родина? Неужели не тянет?
– А кому я там нужна?! Холопка! Все родичи мои погибли, никого не осталось. Ну подумай сам – какова будет там моя доля?
– А здесь…
– А здесь – совсем другое! Многие жены беков – русские, польки, литвинки – скучно мне не будет. К тому же, – девушка плотоядно усмехнулась, – Сейид‑Ахмет – очень красивый и вальяжный мужчина, да еще и весьма не глуп. И еще он – великий и могучий государь! Ни капли не сомневаюсь, что займу при его дворе положенное мне место, пусть даже я и не девственна! О, Сейид‑Ахмет мудр и все хорошо понимает. Мы с Музаффаром уйдем сейчас. Надеюсь, вы дадите нам челн? Он вам теперь без надобности, – Настя проворно натянула халат и шальвары, и тут голос ее дрогнул: – Еще раз благодарю. За все!
Поцеловав Лешку, девушка быстро зашагала к берегу. Красавица Нашчи‑Гюль – любимая наложница хана. А может, вскоре – жена? А ведь станет, станет – энергии и ума ей не занимать. А впрочем, может, это…

Глава 17
Лето 1449 г.
Москва – Верховские княжества

Постыдные действия Василия Второго вызвали возмущение во всех слоях русского общества. 
Александр Широкорад «Русь и Орда»

…и к лучшему?
Может, и к лучшему. Вообще‑то беглецам всю дорогу везло – и в самом деле, кому они были нужны?
Уже вступили в русские пределы, проехали рязанский Переяславль, направляясь к Москве, и уже где‑то под Коломной выскочил вдруг неизвестно откуда взявшийся татарский отряд! Может, то были остатки Улу‑Мухаммедовой орды, захватившие когда‑то Белев, может – шальная вольница из войск татарских царевичей Касима или Якуба, приглашенных Василием для борьбы с Дмитрием Шемякой – кто знает? Много тогда рыскало по Руси подобных шаек!
Лешка, кстати, как‑то даже заранее приготовился, когда беглецы въехали в небольшой лесочек – уж больно удобное местечко для нападения: густой перелесок, чуть дальше – заросший колючими кустами овраг, балка, за ним – болотце. Напасть – и отойти тайными тропами, поди, поймай.
Вот прямо‑таки ждал нападения «ученейший руми» старший тавуллярий Алексей Пафлагон! И ведь дождался‑таки!
Сначала поперек пути упало дерево. Потом – другое. А позади послышался лихой разбойничий посвист, и раскосые всадники на приземистых неприхотливых коньках – бекеманах – вынеслись на рысях, устрашающе размахивая саблями.
– Ул‑ла‑а! Ул‑ла‑а‑а!
– Татары! – Прохор Богунец пригнулся в седле, пропуская просвистевшую над головой стрелу.
Лошадей – подкованных, не бекеманов – купили еще в самом начале пути, а Лешка заодно прикупил и саблю – все лучше, чем топоры да короткие пики, имевшиеся у остальных беглецов – плотников.
– В круг, братцы, в круг! – оценивая обстановку, быстро скомандовал Алексей.
Татары были, казалось, повсюду – и спереди, и сзади, и с боков – слушался их вой за деревьями. Это и к лучшему – меньше будут метать стрелы, опасаясь попасть в своих.
Ох ты! Скакавший впереди всех всадник – здоровенный дикоглазый парняга в трофейных доспехах – пластинчатом бахтерце, одетом не поверх кольчуги, а так, прямо на рубаху – подскочив ближе, взвил коня на дыбы, замахнулся саблюкой…
Старший тавуллярий тут же подставил клинок – отбил без особого труда, не так уж и страшен оказался удар, больше – для устрашения, чем для силы. Бац! А теперь и ты получи! Едва противник замахнулся вновь, как Лешка тут же ударил – быстро, точно, с оттягом! Попал – куда и целил: перерубил на боку стягивающие доспех кольца. Бахтерец по сути – куртка из железных пластин.
Вражина снова ударил – хорошо, лесная дорожка была узкой, и, толпясь, татары больше мешали, чем помогали друг другу – слишком уж много их было.
Бамм! Снова отбив.
В таких ситуациях лучше поменьше, хватило б и двадцати человек…
Бамм! Бамм! Бамм!
…ну да, хватило бы! Только не татарам – те уж давно привыкли побеждать многолюдством.
Ух, как ржут кони! Отбив очередной удар, Алексей на миг скосил глаза, осмотрелся. А плотники молодцы, бьются достойно! Надолго ль их хватит?
Уклонившись в седле, старший тавуллярий снова вынудил татарина перейти в атаку… Ох, как злобно этот парняга сверкал глазами! Как скалил зубы – того и гляди сожрет. Ну давай же… Повыше, повыше саблю!
Удар! Свист клинка прямо над головой – Лешка же не дурак, уклонился – прекрасно знал как. И тут же ударил сам – снова в бок, по оставшимся кольцам… Бахтерец распахнулся, обвис, и сабля в руке вражины дрогнула. Татарин на миг – на какую‑то секундочку – опустил глаза… И этого вполне хватило Лешке! Он тут же нанес удар – выпадом, стремительным, словно стрела… Прямо в сердце!
Вражеский конь, приземистый татарский бекеман, горестно заржал под заваливающимся в седле убитым, понесся прочь, скользя по траве неподкованными копытами.
Лешка недобро прищурился – ага, есть один. Причем, похоже – самый злобный. Так… а что остальные?
Двое артельщиков уже полегли, окропив дымящейся горячей кровью землю, остальные бились – со всех сторон звенели сабли, слышались стоны, уханье, крики. Все смешались – и татары никак не могли использовать стрелы. Это хорошо, хорошо…
Старший тавуллярий вновь скрестил саблю с каким‑то вислоусым чертом… Удар! Удар! Удар! Лешка не давал противнику передышки – да тот оказался слабоват, к тому же – бездоспешный. Выпад… И все! Падай, тля, падай!
С хлюпаньем вытащив окровавленный клинок из вражьего тела, Алексей бросил настороженный взгляд назад – там послышался свист, вопли…
Вероятно – подмога. Не им – татарам. Плохи дела – не выдюжить. Еще раз осмотревшись вокруг, старший тавуллярий быстро принял решение:
– В балку! – громко крикнул он. – Там – уйдем.
– А дорога? – поразив противника топором в шею, обернулся Прохор.
А он умело бился! Ишь как ловко орудовал – словно боевой секирой…
– По дороге нельзя – достанут стрелами.
– Понял…
Артельщиков осталось мало – половина из тех, что было. Черт, ну надо же, так не повезло, и где – считай уже дома.
– Скачите, я догоню!
Прохор и еще один плотник, нагнувшись, подхватили на коня раненого и быстро поскакали к балке.
Алексей осмотрелся – с этой группой нападавших было покончено, но по дороге, ухая и крича, приближались другие. Уже свистели над головой стрелы. Лешка спрыгнул с коня, осмотрел павших… Увы! Раненых Прохор забрал, а остальные уже не дышали. Жаль, и по‑христиански похоронить некогда.
– Земля вам пухом, парни!
Вскочив в седло, старший тавуллярий пригнулся и что есть мочи погнал коня к оврагу. С обеих сторон дороги сгустились деревья, вот и поворот – и колючий кустарник, царапавший лошадиные бока. Брызнула из‑под копыт вода – неглубокий ручей, камни, глина… А ведь это здорово! На неподкованных‑то лошадках догони, попробуй!
– Лексей, ты? – настороженно обернувшись в седле, крикнул Прохор.
И шальная татарская стрела впилась ему в правый бок!
Артельщик захрипел, пригнулся к луке седла. Широкое лицо его побледнело.
– Ничего! – подъехав ближе, выкрикнул Лешка. – Ничего, прорвемся!
Вот еще один артельщик – Кузьма, второй, третий – раненый… Пятеро, включая Лешку – половина от тех, что были. Царствие небесное!
Лешка живо оторвал с рубахи кусок подола – унять кровь. Перевязали наскоро, как смогли.
– Ну ты уж держись, Прохор!
Артельщик улыбнулся сквозь зубы:
– Буду! Эх, до своих бы добраться…
До своих… Алексей качнул головой – еще не известно, кто здесь свои?!
Вперед, вперед! Пусть хлюпает под копытами коней вода, пусть камни, пусть глина – тем хуже для татар. Задержатся, обязательно задержатся!
Путь постепенно сужался, становился извилистым, темным. Сгустившиеся над головою деревья, кустарники, папоротники закрывали солнце. Вскоре пришлось спешиться, взять лошадей под уздцы. Бросив своего коня, Лешка схватил за узду лошадь Прохора, повел…
– Спасибо, братцы… что не бросаете! – сдерживая стон, прохрипел старшой.
Еще один раненый чувствовал себя получше – ему лишь раскровянили саблей руку, чуть ли не до кости. Перевязали – идти мог. А вот Прохор… Выдюжит ли?
Странно, но погони вроде бы не было – это настораживало: не может такого быть, чтобы татары не знали про балку! Почему ж не пошли? Есть другой, более короткий путь? Очень может быть… Очень может быть, лиходеи встретят беглецов впереди.
– Стойте! – Когда подошли к самому краю балки, Алексей обернулся. – Кузьма, давай за мной. Посмотрим, что тут?
Оставив остальных, старший тавуллярий осторожно нырнул в кусты, чувствуя позади, за собой, приглушенное дыхание артельщика. Вот и конец оврага. Густые кусты, папоротники… Алексей немного прополз вперед, приподнялся…
И нос к носу столкнулся с вышедшими из‑за деревьев ратниками в коротких доспехах из плоских кованых колец и сверкающих шлемах. У каждого в руке – круглый татарский щит с большим умбоном, на поясах – сабли.
– Ага! – увидев беглецов, довольно ухмыльнулся один из ратников. – Ну? Куда идешь, татарская рожа?
– Парни! Вои! Мы ж не татары – мы свои!
– А вот сейчас посмотрим, какие вы свои! Эй, братие!
Господи! Да их тут множество – почти целый полк! Так вот почему татары не стали преследовать беглецов!
– Батюшка княже! – позвал кто‑то. – Послухов татарских спымали!
– Да не татары мы, говорю!
Тяжело ступая, к беглецам подошел высокий, еще довольно молодой мужчина с красивым открытым лицом, обрамленным задиристой кучерявой бородкой. Голова его была непокрытой, в спутанные светлые волосы набилась хвоя, так же, как и на оплечье богатого плаща темно‑красного сукна с золоченою строчкою по краям, накинутого поверх верхового панциря из крупных массивных колец, украшенных затейливой гравировкой. Панцирь, скорей, не боевой – парадный, отметил для себя Алексей.
– Кто такие? – с любопытством рассматривая беглецов, поинтересовался… князь. Да, похоже, князь – именно так его называли ратники.
– Свои мы… Беглецы с татарской неволи.
– А что‑то ты на татарина больше похож! – кивнув на татарскую одежку Лешки, князь усмехнулся. – Да и подстрижен ты не по‑православному – больно уж коротко.
– Да ладно! – обиделся Алексей. – Не видал ты, князь, бритых голов, что ли?
– Подозрительные вы люди, вот что! – Немного помолчав, князь обернулся к ратникам и коротко приказал: – Взять их!
– Ряполовский! Семен! – послышался позади хриплый голос Прохора.
Уже готовый броситься обратно в балку, Алексей обернулся, увидев выбравшихся из оврага артельщиков. Идущий впереди Прохор тяжело опирался на плечо одного из плотников:
– Слышу знакомый голос… Ну здравствуй, княже!
– Господи! – внимательно всмотревшись в плотника, князь размашисто перекрестился. – Никак Прохор Богунович!
– Он самый…
– Господи! А мы уж и не чаяли… Дай же обниму тебя, друже! О, да ты ранен! Эй, люди! Повозку сюда! И лекаря!
Лешка только моргал от удивления – ну ничего себе, плотник! С князьями – на «ты». Ай да Прохор!
– Как княжичи? – натужно улыбаясь, спросил артельщик.
– Слава Господу, здравствуют! Великий князь старшенького, Ивана, тоже правителем объявил.
– Все ж удалось уберечь от Шемяки… То славно!
Князь Семен нетерпеливо обернулся:
– Да где ж этот чертов лекарь? Ты сам‑то где был, Проша?! В Литве, с Басенком Федором?
– Пытался в Литву… Да татары. Неволя, Крым. Бежал с оказией в Царьград. Там решил присмотреться – что да как. О том и доложу великому князю Василию! А о Сейид‑Ахметовой орде больше мой друже Алексий расскажет.
– Расскажу. – Алексей поклонился.
Князь Семен радушно похлопал его по плечу:
– Извиняй, братец. Теперь вижу – и вправду, свои.

Москва встретила полк князя Семена Ряполовского хмурым мелким дождичком и покосившимися церквями окраины. По Рязанской дороге, вдоль вытянутых серыми языками заборов и изб пригородов, передовой отряд с ранеными и беглецами вскоре достиг Кремля – круглые башни, мощные стены с крупными квадратными зубцами, несколько каменных храмов, деревянные хоромы бояр.
Князь Семен Ряполовский тоже имел там свои хоромы, недавно пожалованные великим князем Василием «за верность и честь», а точнее – за спасение малолетних княжичей – Ивана да Юрия – от Дмитрия Шемяки, несколько лет назад княжившего таки в Москве.
Выпили, поговорили…
Алексей, в нетерпении горя сердцем, принялся выспрашивать об имперском посланце – монахе Георгие и его свите.
– Монаха Георгия, кесаря ромейского посланца, помню, – опустив чашу, вытер бородку князь. – А вот его свита… Извини, не приглядывался. Не знаю.
– А Георгий, Георгий сейчас где?
Князь Семен пожал плечами:
– Наверное, отъехал уже. Ни о чем таком он с великим князем не договорился, насколько я знаю…
– Значит, уехали. – Алексей погрустнел. – Не успел… Ну да ладно, лишь бы дорога им оказалась легка… А что, князь, царьградские торговые люди на Москве часто ль бывают?
– Царьградские? Да почти никогда.
– А сурожане‑гости? Фрязины из Кафы?
– Эти частенько наезживают. У сурожан в Москве свое подворье имеется.
– Хорошо. – Лешка немного повеселел. Уж что поделать, придется с этими выбираться. Ничего. Правда, почему‑то – не очень‑то радостно.

Великий князь Василий вызвал его к себе дня через два. В княжеских хоромах натоплено было жарко – август выдался прохладным, дождливым, вот и паслись непогоды. Высокий, сутулый, худой, с черной бархатной повязкой, прикрывавшей выколотые глаза, князь Василий, прозванный Темным, выглядел куда старше своих лет. Морщинистое бледное лицо, обрамленное редковатой бородкой, вислый, с красными прожилками нос завзятого выпивохи, впрочем, сейчас в княжеском облике проглядывала, скорей, некая аскетичность.
Князь Василий сидел в резном деревянном кресле с высокой спинкой, по обеим сторонам которого почтительно толпились бояре и служилые дьяки.
Поклонившись, старший тавуллярий добросовестно ответил на все вопросы князя, касающиеся татар, турок и Константинополя. А чего ему было скрывать? Правда, вот силу Ромейской империи Алексей, чего греха таить, преувеличил, и даже намного преувеличил, так, на всякий случай. Ведь молодой человек, как человек, много занимавшийся историей, хорошо знал, что именно с этим князем обычно связывают усиление Москвы и то, что называют «началом создания русского централизованного государства». Правда, пока тут никаким централизованным государством еще и не пахло, однако с течением времени Москва должна была усилиться – это Алексей знал наверняка. А потому нужно было уверить великого князя в существовании могущественной Византийской империи, православного царства, помочь которому в борьбе против турок – наипервейшая обязанность всякого христианского государя, особенно – православного.
– Можно сказать слово, княже? – выступил из рядов свиты высокий бородач в рясе и черном клобуке, с золоченым посохом в левой руке и большим золотым крестом на груди. Митрополит Иона – сразу узнал Алексей, только вчера про митрополита много чего порассказывал подвыпивший князь Семен Ряполовский.
– Человеце сей, – указав посохом на Лешку, звучно молвил митрополит, – много чего говорит. Одначе посланник ромейский монах Георгий тоже рек сладко. Одначе – хитростию и злоковарством своим стал известен.
Алексей вздрогнул: вот как, оказывается – «хитростию и злоковарством»! Что же такого совершил брат Георгий, коли его здесь так не любят? И действительно ли он уехал? Или…
В который раз уже нехорошее предчувствие охватило старшего тавуллярия. Не нравился ему этот митрополит, и великий князь – если хорошо присмотреться – тоже не внушал особого доверия. Или, может быть, это просто так сейчас казалось? Ладно, посмотрим…
Князь Василий Темный махнул рукой, давая понять, что аудиенция закончена.
– А с этим что, княже? – настойчиво поинтересовался митрополит. У, рожа!
– С этим? – Василий почесал бородку. – Он ведь сейчас у Ряполовских живет? Так пусть пока там и будет – они люди верные.
Митрополит с явным неудовольствием почмокал губами, но, ничего больше не сказав, отошел, видать, опасался открыто спорить с великим князем.

А Лешка, вернувшись в хоромы Ряполовских, тут же начал действовать. Во‑первых, как и надлежало то ли пленнику, то ли гостю, испросил разрешение погулять по Кремлю – и таковое получил, совместно с двумя бугаями‑слугами – «для охраны». Нет, конечно, князь Семен вызывал у Алексея самую горячую симпатию, но и он не мог ослушаться приказа сверху. Сказано – держать «ромея» у себя – значит, держал.
А Лешка и не собирался никуда бежать, уж по крайней мере пока – прежде необходимо было много чего выяснить. И в первую очередь – куда делось посольство?
По зрелом размышлении старший тавуллярий решил начать с начала – выяснить, куда это посольство прибыло, где разместили Георгия и его свиту? Странно, но в этом ему охотно помогли охранники‑слуги:
– Посольство‑то? Дак завсегда в тех палатах, что у Фроловский башни, селились. Какие палаты? Да новые, красны – смотреть любо! Что там говорить, идем, господине, сам увидишь.
Пришли. Посмотрели. Лешка в восхищении зацокал языком – дескать, понравились палаты, действительно – красны. Снаружи. Крылечки резные, крыши узорчатые, избы, светелки, терема и прочее. Лепота! Вот интересно только – изнутри как? Поглядеть пустят?
– Не, не пустят. Во двор если только.
– Ну хоть во двор…
Походил Алексей по двору, на красоту московскую полюбовался, поболтал о том о сем со слугами, с привратником – дюжим молодцем, с управителем – старичком белобородым, даже с сенными девками. И для каждого – для каждого! – даже для мальчишек, что дрова в баньку таскали – нашлись у старшего тавуллярия и ласковая улыбка, и доброе слово. И общие интересы нашлись, а как же без этого? Зря, что ли, столько лет прослужил в тайном сыскном секрете константинопольского эпарха? И ведь неплохо служил! Если бы не Злотос, гад, да не явная подстава… Ладно, сейчас о том некогда – работать надобно. Тем более – слуги‑охраннички с сенными девками зубоскалят, на Лешку – внимания ноль. А куда он со двора денется?
– А что, молодец, тяжко, небось, ворота туда‑сюда таскать? Поди, намаешься? А если петли нутряным салом смазать? Нельзя салом? А чем? Медвежьим жирком лучше… Вон оно что. И не подумал бы даже! Небось грек‑посланец надоел? Туда‑сюда ездил? И ведь народу с ним полно… Не полно?! Ах, невелика свита? Поди, все монаси? Нет?! Даже женщина имелась? Да иди ты! Не может такого быть – он же все ж таки монах, посланец‑то! Что‑что? Женщина еще и с дитем малым? О господи… Так здесь и жили? А потом делись куда‑то… Куда? Да я так, просто спрашиваю. Не хочешь отвечать – не надо. Ты мне лучше про медвежий жир расскажи!
О, ребятишки! А знаете, как в чижа играть? Играете? А со мной слабо? Я еще и парней своих позову – шайка на шайку. Ну да, подожду, покуда с дровами управитесь. Кому баньку‑то топите? Ах, служилому дворянину, хозяину вашему… Его, значит, усадебка. Хороши хоромы! Ах, не его? Он просто государем для пригляду поставлен? Понятно. Греки, небось, частенько банились? Да, говорят, и с девками? Неправду бают? Девок не была – женщина одна молодая, красивая, и с нею дитенок малый. Добрая.
Эй, парни! Бросайте девок, айда в чижа играть! Ребята бахвалятся – живо нас обставят, на два пальца! Вот и я говорю – уж мы им покажем. Поискали бы пока деревях для бит. Я там, у бани, много видал…
Здравы будьте, девы! Что смеетесь, чему радуетесь? Погода хорошая? Гм, не сказал бы – эвон, хмурится все, полнеба облачищами затянуло – чего ж хорошего‑то? А вы чего тут болтаетесь‑то? Делать нечего? Славно, славно… А в баню – чего? Были недавно. Небось с греческой девою? Ах, дитенка отдельно мыли… Ну ясно, отдельно. Пойдете смотреть, как в чижа играют? Работать надо? Да неужели! Кудель прясть… Так мы ж недолго, а без народу – скучно.
Седовласая старушка к девицам подошла, вынырнула откуда‑то незаметненько, а после, как девки, Лешкой уговоренные, к баньке пошли – поглядеть, как в чижа играть будут, старушка эта тут как тут – цап Алексея за рукав:
– Не ты ль, мил человек, про деву‑ромейку спрашивал? Да про дитенка.
– Нет, что ты, не я!
– Ну я я‑то уж думала… Деву‑то как звали?
– Ксанфией. – Лешка оглянулся – вроде бы нет никого поблизости.
А бабка эта – ох, хитроглазая! – так и стояла, так и таращилась. Внимательно эдак, въедливо!
– А дитенок?
– Сенька. Арсений…
– Ясно, стало быть – ты Алексий и есть.
– Я‑то Алексий, да вот ты кто?
– Маланья меня зовут, бабка Маланья – так и кличут. В приживалках я тут… Ну‑ка поглянь…
Воровато оглянувшись, старушонка сунула руку за пояс и, вытащив что‑то, протянула ладонь Лешке.
Амулет! Талисман Плифона! «Кудрявый Зевс»!
– Ксанфия велела тебе передать…
– Где она?
– Тс‑с… И письмишко имеется. Ты, как в игрища поиграете, у ворот замешкайся малость. Не обману, не бойся. Женушка твоя, Ксанфия, сильно уж мне помогла. Деньгами, как нужда пришла, выручила.
Ну и бабка! Ну и…
Получив письмо – ма‑аленький, сложенный вчетверо листочек, – Алексей еще много куда в тот день заходил – любовался. Так, что сопровождавшие его парни уже вряд ли могли точно сказать – где они были и чем там занимались. Да везде… да всяким: в чижа играли, девок жимкали, развлекались, в общем!
А вечером, зажегши свечку, развернул письмецо…
«Любимейший супруг мой…»
Писано по‑гречески, скорописью. Ксанфия!
«…князь Василий заподозрил Георгия в чем‑то страшном. Мы с сыном вынуждены бежать. В то место, про которое ты часто рассказывал. Отец Георгий благословил нас».
Ай, Ксанфия, ай, молодец – умна, ничего не скажешь! Ишь, как все хитро написала – и места не указала, куда бежать собралась – мало ли, письмишко в руки недобрые попадет? «Часто рассказывал…» Черное болото – вот это местечко, точнее, деревенька рядом – Амбросиево, в Верховских землях, под Мценском.
Отец Георгий благословил… Значит, предчувствовал что‑то такое, нехорошее. И, значит, сам он, скорее всего, уйти не успел – лишь обеспечил отъезд Ксанфии. Тогда где же он? Раз князь Василий в чем‑то его заподозрил – то вряд ли позволил уехать. Что ж, похоже, Георгий схвачен! Если вообще не убит…
Быстро поправлявшийся от надлежащего ухода Прохор Богунец, оказавшийся боярским сыном – чин, по важности, нечто между боярином и дворянином – испытывал к старшему тавуллярию чувство благодарности и даже некую дружбу. Слишком уж многое их связывало, чтобы так вот отринуть все. Немного поправившись, Прохор начал захаживать в палаты великого князя, получил от последнего изрядный кусок земли с тремя деревеньками – на, владей, человече! – но все чаще возвращался хмурый. Проговорился как‑то, что имевший немаленькое влияние при дворе митрополит Иона не доверяет ему, дескать, слишком уж долго странствовал в иных, чужих землях – опоганился!
– А насчет тебя так скажу, – однажды вернувшись, Прохор тяжко вздохнул и пристально посмотрел на Лешку. – Отъезжать тебе надо – и чем скорее, тем лучше. Допрежь тебя из ромейских земель здесь посланец был – да, говорят, злое умыслил – заточен во Фроловской башне. И тебе там место готово – уговорил‑таки Иона‑митрополит великого князя.
Алексей пожал плечами:
– Хм, интересно, чем это я Ионе не глянулся?
– А ему все не глянутся, кто под его дудку не пляшет! – гневно отозвался Прохор. – Уезжай, Алексий, беги! Только… Я тебе ничего такого не говорил!

Лешка ушел этой же ночью – не помогли ни запоры, ни стража, к слову сказать – сладко дремавшая. Еще с вечера, возвращаясь из уборной, старший тавуллярий сделал ножом зарубки на окружавшем усадьбу тыне – теперь, как пришла нужда, легко было перелезть. Собаки, конечно, лаяли – так они все ночи напролет лаяли, на что и дорогой гость – Прохор Богунец – дражайшему хозяину жалился. Вот князь Семен и повелел собак у ворот привязать – так и сделали. Для беглеца – случай удачный, а ну как не привязаны б были – поди‑ка, походи по двору кто чужой. Самого злобного пса – Треща – Алексей, правда, еще загодя прикормил – мало ли, сгодится? Ну, а не сгодился – и ладно. Пес с ним, со псом – такая вот забавная тавтология получается.
Перекинувшись через частокол, Лешка оказался на темной улочке, и, недолго думая, зашагал к Фроловской башне. Шел уверенно – путь присмотрел еще засветло. Подойдя ближе, заколотил ногами в небольшую, дощатую дверь, заорал во всю глотку – сердито так, мать‑перемать!
– Эй, отворяй скорей, мать вашу!
Стражник аж с башни свесился – с самой‑то верхотурины, посмотреть, кого там черт принес, этакого громогласного?
– Хтой‑то там верещит?!
– Я те дам – верещит, падла! – гнусно заругался Лешка. – А ну зови старшого, пока в холопах не оказался!
– Ой, батюшка! – опасливо пошел на попятный страж. – Дак, за что же в хлопи‑то?
– А было б за что – вообще б прибил! А ну, зови десятника, сколь говорить можно?!
– Ну здесь я, – негромко произнес чей‑то заспанный голос. – Ты кто ж такой, человече?
– А ты кто? – грозно рыкнул Алексей. – Смотрю, спите тут?
– Да мы это… немножко… Язм и есть – Федор, десятник. Фроловской башни охранитель‑страж!
– Я вам покажу – «немножко»! – Старший тавуллярий намеренно не сбавлял обороты. – Все у меня в штрафбате окажетесь! Тьфу… в Орде – вот где! От его святейшества государя‑митрополита Ионы посланец Терентия язм есть! Тсс! Факелы не зажигай… Если только свечечку… А ну, подойди ближе, шепну кой‑что.
Десятник послушно подошел.
– Пленника, ворога ромейского лютого велено доставить на Занеглименье для пыток. В тайности!
– Ну и слава Господу и митрополиту! – С неожиданным облегчением десятник перекрестился. – Надоело уж ворога сего сторожить. Да еще корми его. Обратно‑то когда приведут?
– Не знаю, – Лешка махнул рукой. – Может, он еще там, под пытками, окочурится!
– Вот бы и славно!
– Иди, веди ворога, да отворяй ворота… И тихо все – в тайности! Чтоб ни одна собака… Иначе…
– Да я смекаю, смекаю… – Десятник сунулся было в башню, но тут же вернулся обратно. – Осмелюсь спросить, батюшка. А нет ли у тебя какого знака тайного от митрополита?
– Ох ты, Господи, – схватился за голову Алексей. – Ведь совсем забыл показать… Да с вами тут разве вспомнишь?! На… смотри…
Лешка протянул стражнику… амулет Плифона с изображением кудрявого языческого бога. Наказал строго:
– Сей тайный знак сохрани. Покажешь потом Ионе – он уж тебе отблагодарит. Ну, где ворог‑то?
– Ужо ведем, батюшка. Вона!
– Что‑то уж больно он хлипок… Цепи с него сбейте!
– Но, батюшка…
– Я кому сказал? Два раза повторять не буду!
– Посейчас собьем, кормилец… Что ж ты так, один его и поведешь?
– Стража в лодке ожидает. Такие же бездельники, как и вы! А ну пошевеливайтесь!
– Факелок, батюшка, дать ли?
– Засунь себе, знаешь куда? Ну, расковали наконец?
– Расковали, заступник!
– Ну так что встали? Давайте его сюда!
Освобожденный от пут пленник зябко поеживался. Со скрипом приоткрылись ворота.
– Ну удачной службишки! – обернувшись, на прощанье пожелал Лешка.
– И тебе того же, кормилец!
Двое стражников усердно помогали своему командиру.
– Кто ж это такой‑то? – негромко – но Лешка услышал – спросил один.
– О, важный человек! – десятник поднял вверх палец. – Не однажды его из государев палат выходящим видывал!
Спокойно выйдя из Кремля, беглецы дождались, когда стражники закроют ворота и спустились к Неглинной.
– Ну узнал наконец? – Алексей обернулся.
– Узнал, – улыбнулся Георгий. – Сразу, как только услышал. Кто же еще тут такое провернуть может?
– Ну, здравствуй, друже!
– Здравствуй!
Друзья обнялись.
– Теперь – куда?
– Пока переплывем речку, а дальше – я знаю.

Они выбрались из Москвы с первыми лучами солнца, едва открылись ворота. Зашагали вдоль по дороге, потом пристали к попутному купеческому обозу. Сказались паломниками – и купчина махнул рукой. Идите, мол, объесть не объедите, а лишняя пара рук в пути не помеха. Без всяких приключений обоз добрался до Мценска, а уж там беглецы отправились дальше – в Амбросиево, большое – в десяток дворов – село.
Солнце поднималось к зениту, вкусно пахло жнивьем и свежим сеном. Проходя мимо пастбища, друзья подозвали пастушонка:
– А что, Кузьмин Епифан, староста, жив ли?
– Да жив, Господи! – испуганно перекрестился парень. – Это вон стадо – его.
– Все зажиточней и счастливей живет трудовое крестьянство! – весело ухмыльнулся Лешка.
– Он во‑он в той избе живет, как раз где церква.
– Да знаю.
Епифан встретил путников настороженно, долго присматривался и, лишь когда узнал Алексея, улыбнулся и гостеприимно кивнул на накрытый к обеду стол:
– Не сразу и признал тебя, Лексий. Больно уж ты изменился.
– Зато ты не меняешься, все такой же.
– Ну садитесь за стол, гости дорогие. Сейчас велю принести пива.
– Пиво – это хорошо, – Лешка потер руки. – Послушай‑ка, Епифане, а у тебя здесь женщина не останавливалась, с ребятенком малым?
– Останавливались, как же. Ксанфия с Сенькой – славный такой парнишка был.
– Был?! – Алексей поперхнулся пивом.
– Не хотел говорить сразу, – потупился староста. – Третьего дня сгинули они на Черном болоте. Пошли по ягоды да и не вернулись. Бабы говорят – сгинули. Грозища тогда еще такая была!
Грозища…
В глазах старшего тавуллярия неожиданно вспыхнула надежда.
– И главное, сколько допрежь того они на это болото хаживали. И ягод набирали. И ничего – не топли.
– И часты у вас тут грозы?
– Да, почитай, каждый день.
Каждый день.
Лешка даже забыл спросить старосту об одной девушке – Ульянке – что специально была отправлена сюда, угождать бабке Федотихе – время от времени приносить к пню у Черного болота разные ценные вещи. Не спросил, забыл – выглянул в окно – тут и туча! Ну так ведь с утра еще парило.
– Я с тобой! – дернулся было Георгий.
– Нет! – Лешка не хотел говорить, что там, куда он сейчас собрался, друг его будет лишь обузой. – Вот те крест, друже, поверь – я управлюсь сам. Запросто!
Вздохнув, монах лишь пожал плечами.
Когда молодой человек пришел – прибежал! – на болото, темно‑сизая грозовая туча уже сожрала полнеба. Грянул первый гром – сухой, страшный. Молния попала в росший неподалеку сухостой – дерево вспыхнуло словно спичка.
И снова громыхнуло… Да так…

Глава 18
Сентябрь. Окрестности Мценска

Я из полей сегодня в городские 
Ворота шел – хотелось о судьбе 
Атридовых детей мне поразведать. 
Еврипид «Орест»

…громко, что Лешка даже оглох на некоторое время.
Хлестал ливень, и частые вспышки молний озаряли трясину. Ну вот он – пень, тот самый – большой, трухлявый, покрытый опятами и зеленоватым мхом. Приносила ли Ульянка ценности? Получала ли их бабка Федотиха? Черт! Надо было спросить про девчонку у старосты! Забыл! Черт побери, забыл! Да и какая она теперь девчонка – поди, почтенная женщина, мать семейства.
Снова ударил гром, кажется, над самою головою, и синяя молния змеиным безжалостным жалом впилась в стоящую рядом сушину. Этак еще и убьет – болотце‑то ровное, кроме высохших деревцев, один Лешка и выделяется этакой каланчой, притягивает к себе молнии – бейте, бейте!
Ну их к черту, так и убьет! Кто тогда разыщет Ксанфию и Сеньку? Искать, искать… Но сейчас, пожалуй, лучше всего вернуться обратно в село, переждать. Заодно узнать про Ульянку… Господи, экая непогодь!
Вокруг сверкало и ухало, тугие струи дождя били в лицо… вот опять ударила молния. И снова рядом!
Лешка побежал к лесу – уж там‑то хотя бы ливень казался не таким уж и сильным – потоки дождя задерживали густые кроны деревьев… А бежать в село – плохая идея! Пока еще добежишь‑то. Лучше вот здесь, спрятаться под сосенкой… нет, лучше под елкой…
Бабах!
Пораженная молнией ель с треском переломилась пополам и вспыхнула.
Господи, спаси и помилуй!
Перекрестившись, Лешка побежал к оврагу и, не останавливаясь, рванул по склону вниз. Упал, зацепившись ногой о корягу, и, больно ударившись о камень, растянулся во мхе у узенького, быстро наполнявшегося водой ручья.
Во льет! Этак еще и затопит! И громыхает, гремит… Когда же все это кончится‑то, а? Никогда, похоже…
Гроза закончилась неожиданно, резко, так же, как и началась. И так же резко оборвался ливень. Робкий солнечный лучик, прорвавшись сквозь пелену туч, озарил мокрые вершины деревьев. Подул ветерок, и вот уже засияло над головой чистое, умытое дождем небо, а рядом, в лесу, радостно защебетали птицы.
Улыбнувшись, Лешка напился воды из ручья, ополоснул лицо и, выбравшись из оврага, зашагал к дороге. Хорошо стало кругом – светло, солнечно, благостно! Жарко пригревало солнышко, от щедро напоенной дождевой влагой земли шел пар, деревья – березки, осины, липы – были еще зелены, даже не верилось, что на дворе осень. Хотя – самое начало сентября, по сути – еще продолженье лета. Даже лучше, чем лето, поскольку – грибы, ягоды, орехи…
Наклонившись, Алексей зацепил рукой горсть брусники и, отправив ягоды в рот, скривился – кисло. Выйдя на небольшую полянку, остановился, сбросив с плеч кафтан – подставил вымокшую рубаху солнцу и зажмурился – хорошо! Только вот где, блин, дорога‑то? Вроде бы тут должна, недалеко от овражка… А не было! Ни тут, ни там, нигде!
Снова выбравшись на полянку, Алексей понял, что ходит кругами. Заблудился! Черт возьми, ну надо же! Вот уж никогда б не подумал. Однако надобно что‑то делать, не кружить же тут, пока рак на горе свистнет. Лес – дело такое… Самое верное – это вернуться назад, к болоту, а уж дальше плясать от него. Ага, вернуться… Где только оно, это болото? В какой стороне? Так… Лешка ненадолго задумался, осмотрелся. Вот он, овраг. Значит, если пойти вдоль него, во‑он к той переломленной елке, то можно выйти к болоту. Да, так и есть!
Ободренный, Алексей зашагал вдоль оврага, время от времени останавливаясь и нагибаясь за ягодами. Миновал обожженную молнией ель, обошел сосновый бор, кочки… А болота все не было! Вот незадача‑то!
Нет, вон там, позади – овраг. Там – папоротники, ель, бор. Ага! Бора‑то вроде бы не было, когда бежал. Значит – не там болото, а… где? А слева! Да‑да, левей надо брать, левее.
Алексей так и сделал и вскоре почувствовал, что идти стало значительно легче – суше. Значит, не к болоту идет! Да и черт‑то с ним, с болотом! Чертыхнувшись, Лешка по привычке перекрестился. Лес‑то стал реже, светлее, наверняка скоро покажется какая‑нибудь нахоженная тропинка… Ага! Вот она!
Обрадованный, старший тавуллярий зашагал по неширокой тропе, гадая, куда она выведет. Ну, куда б не вывела, а все же лучше, чем блуждать в неведомой чаще! Да и денек‑то какой стал – распогодилось, развиднелось! Солнышко, голубое небо, птички… И радуга ведь должна бы быть.
Лешка повертел головой и неожиданно для себя увидел впереди синь! Нет, не небесную синь – блестящую, даже, можно сказать, сверкающую. Река! Или озеро. Лучше б река, тогда бы можно было пойти вниз по течению по рыбацкой тропке…
Прибавив ходу, молодой человек вышел к неширокой речке, плавно обтекавшей широкое, местами поросшее густым камышом плесо. На песчаной отмели волны слабо покачивали небольшую плоскую лодку.
Господи! Люди! Наверное, рыбаки. Вот у них и спросить дорогу. Алексей с разбега перепрыгнул небольшой, пересекавший тропинку ручей – больно долбанула по бедру сабля в сафьяновых ножнах. Лешка замедлил шаг – а, может. припрятать пока сабельку‑то? Не напугать бы рыбачков. Скажут, что это еще за леший по лесу с саблюкой шастает? А если это еще не взрослые рыбаки, а детишки – так те точно в бега от испуга пустятся, позабудут и про свой челнок.
Да, сабельку лучше спрятать. Хорошая сабля, богатая – по пути в мценские леса у одного татарина в кости выигранная! Ах, и удалая же игра была! А сабля‑то, сабля – рукоять злаченая, в изумрудах, смотреть – глазам больно. Спрятать, спрятать этакую красу! Но недалеко, чтоб в случае чего можно было быстро сыскать. А вот тут, у деревца… во‑от, в папоротниках. И незаметно, и легко достать можно.
Припрятав саблю, Алексей пригладил руками несколько отросшие волосы и, сбив легким щелчком приставшие к бородке иголки, насвистывая что‑то из репертуара «Арии», бодренько зашагал к челну…
И, не дойдя нескольких шагов до отмели, в изумлении остановился. Никакой это был не челнок. Байдарка! Байдарка‑двухместка. Легкая, обтянутая брезентовой прорезиненной «калошей» основа из дюралюминиевых прутьев. Удобная вещь, только при обращении некоторой сноровки требует – на прутья‑«кости», вылезая, встанешь – точно перевернешься, как вот Лешка лет пять назад, когда ходил в водный поход еще в детском доме.
Байдарка… Так значит, все же удалось! Удалось проникнуть туда… куда надо! Не зря, не зря молнии плескали! Удалось! Теперь выйти к деревне – поспрошать людей, может, и видал кто‑нибудь красивую молодую женщину с маленьким ребенком? Да вот, хоть у этих, байдарочников, и спросить. Интересно только, где они? Прячутся от дождя? Так дождь‑то уже кончился. А и в самом деле – где?
Приложив ладони ко рту рупором, Алексей закричал:
– Эй‑гей! Туристы!
Никакого ответа.
Лешка закусил губу – а не утонули ли они, часом? Очень может быть!
Обойдя плесо, старший тавуллярий пристально всматривался в реку. В принципе, не так‑то там уж было и глубоко – моторка вряд ли пройдет, только плоскодонка, да вот байда. Алексей снова подошел к лодке, нагнулся… осмотрел какие‑то странные бурые пятна, подтеки… Кровь?! Дотронувшись до одного из пятен пальцем, понюхал, лизнул… сплюнул. Точно – кровь! Однако дела‑а‑а‑а…
Позади хрустнула ветка. Лешка резко обернулся и видел идущих к нему двоих: один был в джинсовой куртке, а второй – в милицейской форме с погонами старшего лейтенанта. Участковый уполномоченный Бобриков. Иван Ильич, кажется – Лешка его знал.
Милиция! Только ее тут и не хватало – Алексей быстро сообразил, что он‑то сейчас выглядит подозрительней некуда, а посему – первый кандидат в задержанные, а потом, кто знает – и в обвиняемые? Что тут случилось – сейчас не важно, некогда с милицией связываться, да и ни к чему – бежать!
Больше не раздумывая, Лешка столкнул байду на быстрину и, ухватив весло, погреб!
– Стой! – запоздало закричал участковый. – Стой, стрелять буду!
А его напарник в штатском – опер, наверное – вытащив табельный пистолет, шарахнул вверх.
Бабах! – глухо прозвучал выстрел.
А вторая пуля просвистела где‑то совсем рядом. Черт побери – серьезные дела, оказывается!
Алексей приналег на весла и быстро поплыл вниз по течению реки. Оглянулся – плесо с бегающими по нему смешными фигурками, быстро удалялось, а вот и вовсе скрылось. Ну теперь попробуйте, догоните! Байда сейчас шла, по всем прикидкам, километров пятнадцать в час, а то и все двадцать. Правда, если на берегу имеется параллельная реке дорога… Мотоцикл лодку догонит легко. Да‑а‑а… Хотя пусть даже дорога и есть, так уж наверняка не асфальтовая, грунтовка или того хуже – обычная лесная дорожка, раскисшая от недавнего ливня и, хочется надеяться, превратившаяся в совсем уж непролазное месиво.
А места вокруг расстилались – красивейшие! По обеим берегам ласково клонились к воде уже чуть‑чуть тронутые желтизной плакучие ивы, кусты смородины спускались прямо к реке, а чуть выше белели стволами березки. Яркое солнце играло на перекатах россыпями драгоценных камней, в попадавшихся на пути затонах отражалось бирюзовое небо и белые величавые облака. В камышах деловито шныряли утки, на плесах играла рыба.
Вообще‑то должна бы уже показаться какая‑нибудь деревня. Вот, скорее всего, за излучиной… Так и есть!
Щурясь от солнца, Алексей заметил показавшиеся впереди, на крутом берегу, дома – серые деревенские избы, зиявшие пустыми глазницами окон. А деревенька‑то брошенная, не жилая, каких много стоит по всей России‑матушке еще с шестидесятых годов. Заросшие травою выгоны, борщевик в два человеческих роста, перевернутые рассохшиеся лодки, коим уж никогда не коснуться ласковой речной волны. Вниз по реке, километрах в двух за деревней, виднелся окутанный туманной дымкою мост. Дорога!
А что, если у участкового – рация? Сотовый телефон здесь не берет – «абонент недоступен». Тогда где‑нибудь рядом с мостом могут уже и поджидать одинокую байдарку. Он‑то, Лешка, на месте милиции, так бы и поступил – уж постарался бы, сообщил бы. Да‑а‑а…
Сделав резкий гребок, Алексей, едва не перевернувшись и щедро черпанув низким бортом воду, причалил к старым деревянным мосткам, почерневшим от неумолимого хода времени.
Выбравшись на берег, подтащил лодку, заодно и полюбопытствовал, что там, внутри, под брезентом? Разувшись, Лешка закатал штаны и, зайдя в воду, быстро выгреб из байды все ее содержимое. Брезентовая куртка, старые рваные кеды, обломки удочки, полипропиленовый туристский «нажопник» – «пенка» – с сделанными шариковой ручкой надписями «Кавказ‑2007», «Лагерь «Юность» и «Хибины» – ага! Рюкзачок! Правда, уже больше чем наполовину выпотрошенный – видать, кто‑то тут хорошо порылся. Точнее сказать – нехорошо, не по‑хозяйски грубо. Все вещи перевернуты, скомканы…
Алексей высыпал содержимое рюкзака на мостки: рваный и невообразимо грязный свитер грубой вязки, джинсовые девичьи шортики, синий купальник, ремонтный набор в автоаптечке, толстая автомобильная карта‑двухверстовка. Отлично! Карта – это просто здорово… Жаль только, нужных листов не хватает – выдраны с мясом. Жаль…
Лешка вздохнул: ни те консервов, ни те одежки – не будешь же ходить в женском купальнике и грязнущем свитере, да и шорты не налезут – малы… А вот брезентовая курточка и кеды, пусть даже рваные – это то, что надо! Уж куда лучше, чем кафтан и высокие узорчатые сапоги синего сафьяна.
Старший тавуллярий померил кеды – подошли, лишь чуть‑чуть жали, накинул поверх рубахи куртку – эх, узковата, да и коротка зело! – и, спрятав байдарку и оставшиеся ненужные вещи в кустах, быстро поднялся в деревню. С полпути вернулся – прихватил «нажопник» – «пенку» – может, хоть так сойти за туриста?
Серые брошенные избы пялились выбитыми глазницами, пахло тленом и запустением. Часть домов была сожжена – в траве зияли черные проплешины гари, миновав их, Алексей выбрался на заброшенную дорогу – именно по ней, по старой, заросшей иван‑чаем и высокой травой колее – вилась узкая тропка. Рыбаки находили – кому еще‑то? Небось в какой‑нибудь из изб и ночевали, скорее всего… Вернуться – поискать что‑нибудь поесть? Нет, пожалуй, это было бы глупо – ведь преследователи‑то не дураки, не дождавшись лодки, вмиг сообразят про деревню. Так что, стоит пока придержать голод, стоит…
Скользнув липовой рощицей, тропинка вывела путника на лесную дорогу, превращенную лесовозами в совершенно непроезжее месиво. Пешком‑то едва пройдешь – лишь по краешку, да с осторожностью – того и гляди, ухнешь в какую‑нибудь лужу! Когда дорога стала наконец суше, Лешка принялся думать – как быть дальше? А поразмышлять требовалось – милиция, еда, более‑менее приличная одежда: все эти проблемы нужно было как‑то решать, ибо, нерешенные, они создавали большие препятствия на пути поисков любимой супруги и сына. Ну как искать‑то, ежели за тобой по пятам милиция гонится? А одет ты – хуже некуда, как есть гопник, да еще и голодный. Значит, перво‑наперво требуется резко изменить облик – скажем, помыть – а лучше покрасить – волосы, сбрить бороду и усы. И, главное, одежда – можно ведь так одеться, что никакой милиции и в голову не придет спрашивать паспорт. А уж тогда и можно будет начинать все расспросы – в вызывающем полное доверие людей виде.
Ох, господи – одежда, еда, респектабельность… Где все это взять‑то?
Ну, хоть с погодой повезло, слава господу! Солнышко уже разогрело воздух градусов этак до двадцати, а то и больше, так, что Лешка даже вспотел, шагая по лесной дорожке, которая стала заметно суше, а деревья вокруг – реже. Видать, уже совсем скоро должны были начаться более‑менее обжитые места…
Они и начались!
Начались, ворвавшись в тишину ревом тракторов и многоголосым ребячьим гамом! Старший тавуллярий настороженно прислушался и, свернув, тихонько выглянул из кустов.
Поле! Бескрайнее картофельное поле… Нет, ну, не бескрайнее, конечно, а лишь таковым казавшееся. По коричневым бороздам с пожухлой буровато‑желтой ботвою деловито полз синий колесный трактор с картофелекопалкой, к выбросу которой то и дело подъезжали другие трактора – с телегами – загружаясь только что выкопанной картошкой, остатки которой подбирали идущие позади картофелекопалки школьники – человек тридцать, целый класс, а то – и все три – учитывая специфику малокомплектных сельских школ.
Молодцы, не бездельничают – помогают колхозу, сиречь местному ООО. Борьба за урожай – вот как это называется!
Трактора с телегами, довольно урча, по очереди выехали на грунтовку и покатили прочь. Тот трактор, что тянул картофелекопалку остановился, тракторист – здоровенный мужичага, в котором Лешка тут же признал старого своего знакомца Иваничева – распахнув дверцу, выпрыгнул на поле и, махнув рукой, громко заорал:
– Перекур!
Обрадованные детишки стайкой бросились к лесу. Прятавшийся в кустах Лешка попятился, правда, убраться вовремя не успел – слишком уж быстро прибежали дети – а потому просто затаился, надеясь, что уж сюда‑то никто не пойдет – слишком уж густые кусты, да еще и с колючками.
Потянуло дымком, и вскоре запахло печенной на углях картошкой. Старший тавуллярий сглотнул слюну и, вдруг услышав позади чьи‑то шаги, обернулся.
– Ой… Здрасьте, дяденька.
Двое пацанов класса из шестого‑седьмого смотрели на него, моргая глазами. Один темненький, стриженый, второй светловолосый, темноглазый… Черт! Тоже знакомец – Вовка! Который трактор сторожил на Черном болте, когда Лешка застрял. И которого потом – стрелою… Татарский разъезд. «Белевцы» Улу‑Мухаммеда… Жив! Значит, не навредила бабка Федотиха!
– Дяденька, а вы турист? – похлопав ресницами, спросил Вовка.
– Я‑то? Конечно, турист. – Лешка вспомнил про прицепленную «пенку» и улыбнулся.
– А где же ваш рюкзак? – тут же поинтересовался второй пацан, темненький. – Потеряли?
– У палатки, на поляне остался. С нашими. Я вот в Касимовку иду – тушенки подкупить, кончилась. Есть в магазине тушенка‑то?
– Да была… – Мальчишки переглянулись. – Дяденька, а можно мы тут покурим? Вы только никому не говорите.
Алексей ухмыльнулся:
– Да уж не скажу.
– И это… спичек у вас, случайно, нет? Или зажигалки?
– Спичек? Нет… Впрочем, постойте… – Похлопав себе по карманам, Лешка обнаружил дешевую пластмассовую зажигалку и, вытащив, бросил ее парням. – Нате, пользуйтесь. Правда, не знаю – работает ли?
К его удивлению, зажигалка работала. Вытащив пачку дешевых сигарет, пацаны прикурили и затянулись с таким важным видом, словно курили дорогущие сигары в обществе какого‑нибудь английского лорда.
– Дяденька, а вы сами, что, не курите?
– Берегу здоровье, я же турист!
– А‑а‑а… Так вы, значит, тоже своих ищете? Ну, тех, что недавно потерялись.
– Ищу. – Старший тавуллярий насторожился, однако не показал тому вида.
– Милиция тоже ищет… и нас просили сказать, если вдруг что заметим. И это… о всех незнакомцах тоже чтоб сообщали. Трое бандюг из тюрьмы сбежали, слышали?
– И не из тюрьмы, а из машины. Когда везли, – авторитетно поправил Вовку приятель. – Шофера каменюкой по голове…
– И не шофера, а охранников. Автоматы забрали – я сам слышал!
– Да брось ты заливать, Вовка! И не автоматы вовсе, а только один пистолет… Или два.
– Так‑так‑так… – Алексей озадаченно покачал головой. – Бандиты, говорите? Ох, за наших ребят тревожусь… Особенно – за девчонку.
– Да, Маринка – девчонка симпатичная, – так же озабоченно кивнул Вовка. – А сколько ей лет? Пятнадцать?
– Шестнадцать. – Старший тавуллярий отозвался, не моргнув глазом. – Эх, не хотели ведь их отпускать… Едва упросились!
– Я же говорил – шестнадцать! А ты, Федька, не верил.
Федька обиженно засопел:
– А че я‑то? Я знаю, что Михе, ну, что с Маринкой плыл, шестнадцать, а Маринка чуток его помладше. Вот и сказал.
– Они ж в Касимовке причаливали, в магазин, – вспомнил Вовка. – Своими глазами их видел, дня три тому… Ну да, в субботу. Правда, не разговаривал – они уже отплывали. Дяденька, а страшно на байдарке плыть?
– Да ничего себе.
– Они, говорят, часто переворачиваются?
Лешка усмехнулся:
– Бывает. Ну, пока, парни. Как мне до Касимовки быстрее добраться?
– А вот, по грунтовке. Но лучше дождались бы трактора, попросились в кабину, правда, они еще не скоро приедут. Ну мы тоже пойдем, а то Василина, классная наша, заметит, что долго нет – скажет, опять курили! До свиданья, дяденька!
– Физкульт‑привет!
Выйдя на грунтовку, Алексей быстро зашагал в указанную ребятами сторону, моля только об одном – лишь бы не встретить милицию. Хотя – уж мотоцикл‑то издалека услыхать можно. Значит, милиционеры приняли его за одного из сбежавших бандитов! Чудненько! Вот не было проблем‑то. А этим юным туристам из брошенной лодки, похоже, не повезло. Похоже, они как раз на бандитов и нарвались! Жаль ребят… А, может, просто испугались и убежали, теперь заплутали где‑нибудь? Рыщут по лесам, дорог ищут, как вот и сам Лешка не так уж и давно.

Примерно через час пути, молодой человек, так никого, кроме трех – с телегами – тракторов, и не встретив, уже подходил к деревне. Вдалеке, за рекою, белели трехэтажки, виднелся деревянный клуб, почта… Не стоит туда сейчас идти в таком виде. Лучше – с окраины пробраться вдоль ручья.
Путник так и сделал – увидев впадавший в реку неширокий ручей, свернул на тропинку, и через полчаса был на окраине деревни, где в основном располагались брошенные дома и дачи. Тут же, кстати, проживала и бабка Федотиха. А вдруг у нее… Нет, это было бы слишком! Вряд ли, вряд ли Ксанфия знает про бабку и ее возможности – Лешка ведь ей не рассказывал. А теперь, выходит, жаль!
Где‑то рядом послышался надрывистый звук мотора. Нет, не трактор, автомобиль и, похоже, что легковой…
Ну конечно – «Шевроле‑ланос» Лешкиной знакомой дачницы Ирины Петровны – между прочим, кандидата исторических наук. Ага! Вон елозит в грязи белая украинско‑американская тачка! Холм‑то хоть и небольшой, а ведь после дождичка дорожка раскисла и… Ей бы песочка под колеса кинуть или хотя бы лапника.
Нарвав поблизости еловых лап да еще прихватив хвороста, Алексей подошел к машине и, не говоря ни слова, принялся раскладывать на дороге лапник. Дачница от удивления вырубила двигатель.
Лешка поднял глаза:
– Лопатки у вас не найдется?
– Сейчас посмотрю в багажнике… Ой, а мне и не выйти‑то! Впрочем, ладно…
Нашлась лопатка‑то, нашлась – а уж Лешка действовал умело и быстро.
– Заводите… И осторожненько так, поначалу не газуйте слишком…
Подтолкнул машину плечом, почувствовал – пошла, пошла, родная!
Взобравшись на холм, дачница остановила машину и вышла:
– Спасибо вам, молодой человек. Не знаю, что бы без вас и делала.
– Да ерунда…
– Вы турист, я смотрю? – Похоже, женщина увидела «пенку». – Я сама когда‑то в молодости занималась, даже в соревнованиях участвовала, по ориентированию. А‑а‑а… Вы, верно, своих потеряшек ищете? Ну тех ребят, что пропали.
– Ищем, – грустно кивнул Алексей.
– Милиция тоже ищет. Вчера участковый заходил… Ой, а вы знаете, из местного СИЗО трое подследственных убежали во время перевозки. Вся милиция на ногах – тоже ищут. Так, может, и ваших теперь быстро найдут!
– Лишь бы они первей с бандюками не встретились.
Лешка нахмурился и сплюнул в траву.
– Ой, а про это я и не подумала! – дачница горестно всплеснула руками. – Господи… Кстати, что же мы стоим? Прошу ко мне, на чай! Вас как зовут?
– Алексей.
– Хорошее имя, – улыбнулась женщина. – Пусть даже и не сказать, что редкое. У меня, кстати, есть один знакомый молодой человек – тоже Алексей. Он и тракторист хороший, и в институт поступил недавно, так что, теперь, можно сказать – мой коллега. Ну, садитесь же, ну!

Машина подъехала к симпатичному домику с белыми наличниками и крышей из нержавейки и остановилась у ограды из сетки‑рабицы.
– Ну, проходите же! Кстати, меня Ирина Петровна зовут.
– Очень приятно.
Вслед за дачницей Алексей‑тавуллярий прошел по выложенной аккуратной плиткой дорожке к крыльцу. Он уже когда‑то был в этом доме, еще в той, прошлой жизни. Ничего тут не изменилось – все те же дорожки, плетеная мебель, полки с умными книжками. Хозяйка кивнула на диван:
– Проходите, располагайтесь, обувь можете не снимать. Сейчас организую чай.
Лешка и не собирался разуваться – не босиком же ходить! – подошел к полкам, остановился, проведя пальцем по корешкам книг. Увидев что‑то про Византию, насторожился, вытащил пухлый том, распахнул… и, не выдержав, расхохотался.
– Чему это вы смеетесь, Алексей? – Ирина Петровна заглянула в комнату.
– Да так… – старший тавуллярий хмыкнул. – Вот тут нарисован император Константин Палеолог Драгаш. Вовсе не похож! Базилевс совсем не такой.
– Ого! – улыбнулась дачница. – Кажется, мы с вами коллеги.
– Просто я увлекаюсь историей.
– Здорово! Честное слово, здорово. Ой, – хозяйка неожиданно нахмурилась и развела руками. – А электричества‑то и нет, а я хотела чайник поставить. Придется теперь плиту растопить, уж подождите, пожалуйста.
– Позвольте помочь.
Алексей опустился на корточки рядом с небольшой печкой и, проворно насовав туда дров, попросил спички… Оп! В плите весело запылало пламя.
– С первого раза! – одобрительно кивнула дачница. – Узнаю бывалых туристов. Кстати, я думаю, с электричеством – это гроза бед натворила. Вот и мобильная связь тоже куда‑то пропала – видать, что‑то с вышкой.
Пока вскипел чай, пока попили – за окнами стало смеркаться. Решив, что пора и честь знать, Лешка простился с гостеприимной хозяйкой и, чуть пройдя по тропинке к околице, в задумчивости остановился недалеко от избы бабки Федотихи, наблюдая, как прямо навстречу ему быстро шагает какой‑то молодой коротко стриженный парень, худой, в синей джинсовой куртке… такое впечатление – женской.
– Кореш, ты в моторках не силен? – сходу спросил незнакомец.
Лешке сразу же не понравился его взгляд – исподлобья, злой, хлесткий.
– В моторках? – Алексей пожал плечами. – С японскими моторами – нет.
– Да обычный там мотор, «Вихрь», кажется, – махнул рукой парень. – Починить сможешь? Мы б лавья отвалили, не сомневайся. Полкуска, а?
– Пятьсот рублей то есть? – уточнил Лешка. Честно говоря, эта сумма ему бы не помешала. Ему бы сейчас любая сумма оказалась не лишней.
– Ладно, идем, посмотрим. Далеко лодка‑то?
– Да рядом, на речке.
– Ясно, что не в ручье.
Хохотнув, Алексей зашагал вслед за парнем. Тот шел ходко, не оборачиваясь, в смешной девчоночьей куртке на узких плечах.
– Там фонарь‑то найдется? – нагнав, поинтересовался Лешка. – Темнеет уже.
Незнакомец обернулся, зыркнул недобрым взглядом:
– Есть там фонарь, и инструменты. Все есть. Ремонтника только нет, а мы сами, знаешь, в этом не шарим. Да ты не стремайся, с лавьем не обманем.
Пройдя околицей, оба спустились с холма вниз, к реке и остановились напротив старых мостков, у которых покачивалась дюралевая моторка. Двигатель был знакомый – Лешка уже разглядел – «Вихрь‑2». Повозиться, конечно, придется, но справиться можно. Только вот этот парень – он определенно вызывал некие подозрения. «Лавье», «стремайся» – слова‑то зэковские! Впрочем, молодежь тоже так говорит – от дурости. А может…
– Спускайся, что встал?
У мостков, совсем рядом, спиной к берегу стоял какой‑то мужик и сосредоточенно удил рыбу. Судя по пустому ведру – не очень‑то ему пока везло.
Нагнувшись над двигателем, Алексей попросил парня посветить… Потом резко поднял глаза:
– А ты, кстати, кто такой‑то? Что‑то я тебя не знаю.
– А тебе и не надобно его знать!
Быстро повернувшись, стоявший рядом рыбак бросил удочку… и прямо Лешке в лоб уперлось пистолетное дуло!
– Э‑э, не шути, дядя!
– А никто с тобой, лошина ты деревенская, и не шутит! – глумливо захохотал парень. – Скажи, Крыж?
– Ты погоняло мое языком своим поганым не полощи, Пескарик, – глухо посоветовал рыбак. – И вообще, помолчи – дай поговорить с человеком.
По‑хозяйски усевшись на борт лодки, Крыж – именно так его назвал парень – насмешливо уставился на Алексея:
– Починишь движок – мы тебя отпускаем… Ну, а не починишь – извини.
Леша поспешно спрятал глаза – ага, напугали ежа голой задницей! Отпускают они его… Только вот он вряд ли их отпустит.
Бандиты! Те самые, бежавшие. Вон, и ствол у них – значит, не врали ребята.
– А что б тебе совсем хорошо работалось, еще кое‑что поясню, – хрипло проговорил уголовник. – Во‑он ту избенку на берегу видишь?
– Брошенную?
– Для кого, может, и брошенную… Так вот, там наш кореш сидит, под стволом бабу с дитенком держит…
– Что?!
– Что слышал! Так что, ежели ты что худое удумаешь – убежать там, ментов позвать – на твоей совести их кровь будет. Мы ведь их, в случае чего, порешим, не сомневайся.
Лешка не слушал. У бандитов в заложниках – женщина с ребенком! Господи… Что же, получается – нашел? Нашел? Господи… Теперь за малым дело – освободить их. Не столь уж и трудная задача, честно говоря… если б не два ствола. Следовало опасаться… не самому, за семью. И покуда согласиться на требования.
– Если починю, отпустите их?
– Конечно, отпустим, – уверил Крыж. – На хрена они нам сдались?
– Хорошо…
Алексей починил двигатель быстро – не такая уж и сложная оказалась поломка. Потом вытер ветошью руки и посмотрел на главаря:
– Заводить?
– Постой… Пескарь, сгоняй‑ка за Серпенем. Пусть всех прихватит… Видишь, – Крыж снова уставился на Лешку. – Мы тебя не обманываем.
Наступившая темнота казалась непроглядной, впрочем, внезапно налетевший ветер совсем скоро освободил из облачного плена луну.
– Хорошо, – закуривая, усмехнулся главарь. – Видно будет плыть.
Алексей уже понимал, куда они собрались – вверх по реке, в леса, уж чащобы там знатные, партизанить можно. Скроются – ищи их, свищи, никакой вертолет не поможет. Тем более, сейчас осень – в лесу прокормиться можно. А потом, лесом же выйти – куда хочешь, на три района. Ловкий план, ничего не скажешь… Только если они не местные, обязательно проводник нужен, кто‑то знающий…
Где‑то вдалеке вдруг залаяли собаки. Послышались быстро приближающиеся шаги… Лешка опустил голову – лишь бы Ксанфия раньше времени не узнала, не вскрикнула. Впрочем, темновато сейчас. Господи, неужели…
– Ну, вон они! – не убирая пистолета (опытный, гад!) ухмыльнулся Крыж. – Все живы, здоровы… Ну, может, только… хха! не совсем в целости. Посвети, Пескарик!
Алексей всмотрелся в идущих… и очумело мотнул головой, узнав в женщине и ребенке… касимовскую почтальоншу Ленку с малолетним…

Глава 19
Сентябрь. Окрестности Мценска

Вон они… Вот они… глядите! 
Слава вам, великие мира! 
Еврипид «Ифигения в Авлиде»

…сынишкой.
Ленка… Ей было уже под тридцать; черноглазая, цыганистая, с длинными темно‑русыми волосами, тонкой талией и большой колыхающейся грудью, эта молодая женщина хорошо знала себе цену и разбила уже не одно сельское сердце, за что и была однажды побита разгневанными женами механизаторов. Из тех, кого называют – разбитная разведенка, – Ленка выглядела сейчас погано, дюже погано – растрепанные волосы, синяк под левым глазом, накинутая на плечи небрежно застегнутая рубаха.
Чуть позади несчастной почтальонши шагал здоровенный бугай – Серпень. На рябом лице его играла гнусная ухмылка. За руку Серпень вел – точнее сказать, тащил – хныкающего мальчишку лет восьми‑десяти – с такими же, как и у Ленки, густыми темно‑русыми волосами.
Несчастная, конечно, не узнала Лешку, хотя когда‑то совсем не давала парню проходу – и, надо сказать, весьма небезуспешно. Алексей тоже не подал виду, ощутив нахлынувшую на него жалость… Что и говорить, жаль было Ленку, над которой конечно же бандюги гнусно надругались, жаль было и плачущего пацана ее… Жаль. Ну что же – главное, живы, а душевные раны залечатся.
– В лодку! Как сядем – заведешь, – оглянувшись к Лешке, приказал Крыж – худой, но мосластый и жилистый, с синими от татуировок руками, он был в этой троице за главного.
– Сначала этих отпусти! – Алексей кивнул на Ленку с ребенком. – Пусть идут. Потом заведу.
– Ты мне поговори еще! – главарь повел пистолетом. – Смотри, сейчас осерчаю – замочу всех! Ну! – Крыж повернулся к напарникам и негромко сказал:
– Баба пусть чешет, а пацана – в лодку. Что‑то не нравится мне этот ремонтник‑лодочник.
Серпень, резко оттолкнув Ленку в сторону, швырнул пацаненка в лодку. Тот ударился, заверещал… Бандиты попрыгали в моторку.
Запущенный двигатель пулеметной очередью разорвал тишину. Потом забулькал, заглох… Лешка нагнулся, завел мотор снова. Лодка дернулась, поплыла, а следом за ней, по берегу, рыдая, бросилась Ленка:
– Илья‑я‑я‑я! Ильюшенька‑а‑а‑а‑а!
– Мама! – Мальчишка вскочил на ноги – смешной, тонконогий, вихрастый. – Мама! Мамочка…
– Цыц! – Серпень швырнул пацана на днище.
– А ну, к берегу! – глухо скомандовал Крыж. – Глуши мотор….
– Сынок! – Ленка зашлепала ногами по воде.
– Ну ты, дура, – зло бросил главарь. – Забыла, что я тебе сказал? Напомню, не гордый. Пацаненка твоего отпущу… если ментов на хвосте не будет. Если уж что заподозрю – не взыщи. И нечего тут верещать.
– Может, лучше ее… того, – негромко произнес Серпень.
– Того, того! – огрызнулся Крыж. – Раньше надо было! Да и… не люблю я лишней мокрухи… Водила, давай, запускай, поплыли.
– А ведь она ментов наведет, зуб даю, наведет! – не унимался Серпень.
Заработал двигатель и моторка, выйдя на середину реки, уверенно пошла по быстрине. Луна и звезды освещали фарватер, да и вообще, здесь, на реке, ночь казалась светлее.
Лешка усмехнулся: а, может, сейчас вот резко повернуть, перевернуть лодку… Был бы один – так бы и сделал, но теперь ситуация неожиданно осложнилась – пацан, Илья… Теперь за него нужно было беспокоиться.
– А менты, Серпеша, нас и так по всей округе ищут, – выкрикнул Крыж. – Одна у нас надежда – вверх по реке, а там – в леса. Уж тогда никто не словит – уйдем, помяните мое слово – уйдем.
– Ага… – неожиданно подал голос молодой бандит, Пескарь. – И что мы в этом лесу будем делать? Зимовать, что ли?
– А придется, так и зазимуем, Пескарик! – издевательски захохотал главарь. – Все лучше, чем у хозяина чалиться… Тем более – тебе.
– А че я‑то? Че я? – неожиданно вскинулся Пескарь.
– А тебе теперь пожизненное светит… за ту парочку!
– Так я не один, не один же! Скажи, Серпень? – Голос молодого сорвался на фальцет.
– Заткни пасть, Пескарище! – угрюмо посоветовал Серпень. – Парня‑то ты завалил.
– Зато девку – не трогал!
– Угу, не трогал… Зато ты кого‑то другого трогал. Как мальчик‑то, ничего? Считай, для тебя взяли! – Серпень и Крыж гнусно расхохотались, а Пескарь сразу заткнулся, лишь обиженно махнул рукой:
– Да ну вас!
Алексею плоховато было слышен весь этот разговор – мешал работавший двигатель, – но главное старший тавуллярий все же расслышал и сделал соответствующие выводы. Выходит, именно эта уголовная троица расправилась с байдарочниками – недаром же на Пескаре девчоночья куртка. Сволочи, одно слово – таких жалеть нечего! Тем более – и Лешка этот тоже давно уже понял – никто вовсе не собирался отпускать ни его, ни мальчика. Порешат. Вот, как пойдут места поглуше, как пристанут к берегу – подаваться в леса – так и порешат, а после столкнут пустую лодку в воду – плыви, наш челн, по воле волн, точнее говоря – по течению… Эх, если б не пацан! Ничего, придется придумать что‑нибудь, придется. Интересно, сколько у них стволов? У Крыжа – точно есть. А у Серпеня? Лучше считать – что тоже имеется. И ножи… Наверняка ножи или какие‑нибудь заточки. Ладно…
Они плыли всю ночь и все утро, лишь днем, заметив издалека рыбаков, приткнулись ненадолго к берегу. Там, в камышах, и прятались, не выходя из лодки.
– Менты, поди, уже план «Перехват» объявили, – закурив, с усмешкой произнес Серпень. – На шоссейке посты выставили, на вокзале, на автостанции…
– Вот именно – выставили, – обернувшись, хохотнул Крыж. – И пусть они нас там ждут, хоть до морковкина заговенья! А мы – в обратную сторону. Туда – откуда бежали. Лес этот, он на три района тянется – чащи, болота – любая погоня заплутает.
– Как бы нам самим не заплутать. – Пескарь шмыгнул носом и осторожно отвел рукой камыши. – Ну что, поплыли? Кажется, впереди больше нет никого.
– Поплыли, – кивнув, главарь зыркнул глазами на Лешку. – Заводи, парень. Да не стремайся, скоро отпустим вас.
Запуганный пацаненок сидел на дне лодки, обхватив руками поцарапанные коленки и тихо плакал.
Заводя двигатель, Алексей недобро усмехнулся – ладно, сволочи!

Дальше плыли почти что без остановок – по пути никто не встречался, правда, один раз пролетел над головой вертолет, но его вовремя услыхали – спрятались под клонящимися к самой воде ивами. Места прямо на глазах становились глуше, запущенней, лишь изредка попадались стоящие по берегам давно брошенные деревни, уныло черневшие пустыми глазницами покосившихся изб.
Солнце уже клонилось к закату, когда впереди показалось плесо… Знакомое плесо – то самое, где Лешка нашел пустую байдарку. Пожалуй, удобное место…
Алексей незаметно протянул руку к двигателю… мотор забулькал, зачихал и заглох. По инерции проскочив метров двадцать, лодка ткнулась носом в песчаный берег.
– Ну, что там у тебя еще? – обернувшись к Лешке, недовольно зыркнул глазами Крыж.
Алексей виновато развел руками:
– Да вот, двигатель.
– Вижу, что двигатель!
– Опять делать надо. Думаю, с топливопроводом что‑то…
– Думает он… А вообще, погодите‑ка!
Бандит вытащил из кармана карту – ту самую, выдранную с мясом из атласа несчастных байдарочников, оглянулся…
Лешка деловито возился с мотором.
– Смотри сюда, Серпень, – тыкая в карту грязным кривым пальцем, негромко промолвил главарь. – Видишь, просека? Вот по ней сейчас и пойдем…
– А с этими как же? – шепотом спросил бандит.
Крыж поначалу ничего не ответил, лишь сплюнул за борт. Потом усмехнулся:
– Ты все верно понял, Серпеша! Только – по‑тихому, шуметь не надо.
– Я пацана в камыши свожу? – неожиданно попросил Пескарь. – Наверное, он уже писать хочет.
Мерзкая ползучая ухмылочка искривила тонкие губы уголовника:
– А, Илька? Пойдешь со мной?
– Не на‑а‑адо…
– Пойдешь… Куда денешься?
– Черт с тобой, бери! – махнул рукой Крыж и, понизив голос, добавил: – Лопатку вон, в лодке, возьми – там где‑нибудь и закопаешь.
– Понял тебя, Крыж…
Прихватив со дна лодки небольшую лопатку, какую любят брать с собой рыбаки, охотники и владельцы «Нив», молодой уголовник выскочил из лодки и, грубо схватив за руку, вытащил плачущего пацаненка.
Отлично!
Пора!
Увесистый гаечный ключ, пущенный умелой рукою, угодил по затылку Крыжу…
Тот дернулся… и повалился на днище.
Прыжок! Левой ногой в скулу Серпеню! Есть!
Теперь, главное, пацан…
Отшвырнуть ногой Пескаря… подхватить ребенка на руки… Теперь – в камыши, и дальше!
Все произошло, наверное, секунды за три, вряд ли больше. Оглоушенные бандиты не успели опомниться, как Алексей с Ильей были уже в камышах.
– Лови! Лови, гадов! – послышались позади злобные возгласы вперемешку с матом.
Лешка остановился – он этого ждал, и, в принципе, вовсе не собирался бегать от бандюков по лесу, тем более – с ребенком. Место было удобное – камыши росли густо.
– Вот что, Ильюшка, – ты здесь посиди, тише воды ниже травы, – тихо сказал Алексей. – Только не высовывайся, не кричи и не плачь – понял?
– Угу… – Мальчишка испуганно моргнул. – А вы куда, дяденька?
– А я этих уведу подальше… И обязательно за тобой вернусь. Жди!
Хлопнув дрожащего пацаненка по плечу, старший тавуллярий ужом прополз в камышах и, оказавшись в лесу, у ручья, пошарил под знакомым деревом. Ага… Вот она, сабелька! Теперь пора показаться бандитам – а‑то они что‑то уж слишком долго шарятся в камышах.
Лешка вышел из‑за деревьев… И тут же упал – якобы споткнулся. Снова поднялся, нарочито медленно…
– Вон он! Вон он, гад! – обрадованно заверещал Пескарь. – Стой! Стой, гадина, стой, хуже будет!
Лесную тишину, только что нарушенную громкими злобными криками, окончательно разорвал выстрел. Потом – еще один. Просвистели над головой пули.
Ага! Вот уже дошло и до этого!
А пистолет‑то у них, похоже, один – у главаря. Что ж, тем лучше. Значит его – первым…
Лешка быстро спрятался в папоротниках, за ручьем.
На тропе показались бандиты. Двое – Серпень и Пескарь. В руке у Серпеня поблескивал вороненым металлом ствол.
Та‑ак… Значит, похоже, главарю – кранты. Удачно попал гаечный ключ, вах!
Пропустив бежавшего первым Пескаря, Лешка коршуном взметнулся из папоротников и взмахнул саблей…
Обернувшийся тут же Пескарь округлил глаза от удивления и ужаса, увидев, как, подпрыгивая на кочках, катится по лесной тропинке отделенная от тела голова Серпеня.
Молодой бандит даже не успел понять, что происходит, когда сверкающий клинок пронзил его сердце.
– Ну вот. – Лешка вытер об траву окровавленный клинок. – Теперь можно и отдышаться. Хм, тоже мне – бандиты! Рвань мелкотравчатая.
Пошарив в папоротниках, пистолета так и не отыскал – видать, улетел в ручей. Ну и черт с ним! Нагнулся над трупом молодого бандита… Обыскал, посмотрел рядом – ага, вот он ножичек. Так себе, дешевка, девок только пугать, да и то – малолетних. А что у обезглавленного? О, тут штуковина посерьезней – настоящая финка с наборной зековской ручкой. И лезвие такое… тяжелое – удобно метать. В общем, неплохой ножичек, пригодится колбаску порезать.
Усмехнувшись, старший тавуллярий помолился за упокой души новопреставленных рабов Божьих Серпеня и Пескаря, и сунув нож за пояс, под куртку, насвистывая, отправился за Ильей.
Мальчишка сидел на борту лодки. В обществе ухмыляющегося Крыжа.
Черт! Вот гад‑то!
Матерый преступник держал у горла пацана длинную заточку. Ухмыльнулся, глядя на Лешку:
– Остынь, солнышко. И – стой, где стоишь!
Алексей спокойно остановился, старательно напустив на себя самый изумленный вид.
– Ствол брось! Ну?! Иначе ведь проткну горлышко!
Пацан дернулся, закричал:
– Больно, дяденька, больно!
– Да нету у меня ствола, – Лешка развел руками. – Вот те крест, нету! Ну, проверь сам.
– Куртку сними, парень! Медленно!
Пожав плечами, старший тавуллярий снял куртку. Нагнулся, положив куртку в песок… И, выпрямившись, словно сжатая пружина, с силой метнул во вражину нож!
Угодил прямо в левый глаз – рука набита!
Пораженный бандит с плеском упал в воду.
Мальчик громко заплакал.
– Не плачь, Илья! – Подойдя ближе, Лешка весело подмигнул пацану. – Сейчас домой поедем. Точнее сказать – пойдем.
– Там… – плача, произнес ребенок. – Там, в камышах…
Он показал рукою.
Алексей кивнул:
– Подожди…
Побежал в указанную сторону.
Камыши, камыши, камыши… Ага! Вот чьи‑то ноги в кроссовках… Парень! На вид – лет семнадцати. Похоже, его убили сразу – ножом в сердце, вон, вся футболка в крови… Та‑ак… Значит, где‑то рядом должна быть и девчонка…
Лешка сделал круг, пока нашел то, что хотел отыскать. Убитая оказалась голой, истерзанной – если парня убили сразу, то с девчонкой долго забавились. Суки! Сволочи! Нелюди!
Похоронить! Там, у лодки, лопата… Хотя нет. Пожалуй, нужно оставить все как есть – для милиции. Пусть увидят, найдут. Заодно, если повезет, отыщут брошенную в ручей саблю.
Илья все так же сидел у лодки, свесив голову, и тихонько плакал. Подойдя, Лешка погладил мальчишку по голове и присел на корточки рядом.
– Ну что, Илюха? Не пора ль нам домой, а?
– Домой? – Парнишка дернулся и вдруг неожиданно улыбнулся. – В самом деле домой, дяденька?
– Тогда давай в лодку.
В моторке отыскалась еда – тушенка, сгущенка, хлеб, даже банка пива, которую Лешка с наслаждением выпил, едва только отчалили. Плыли весело – Алексей нарочно рассказывал всякие смешные истории – и Илья мало‑помалу оттаял, пришел в себя и даже смеялся.
К сожалению, бензина хватило лишь до середины пути, а весел не было, и пришлось дальше пойти пешком, вдоль реки, по рыбацким тропам. Заночевали в стогу сена, а с утра уже впереди, за рощицей, показались на вершине холма белые касимовские трехэтажки.
– Ну вот. – Лешка довольно улыбнулся. – Уже почти дома.
– Ой, – Илья неожиданно шмыгнул носом. – А мама моя как же?
– Да ждет, наверное. Как прибежишь – обрадуется! Я вон с тобой до ручья сейчас дойду – а дальше уж сам добежишь.
– А вы куда, дядя Леша?
– А у меня еще делов полон рот.
Когда дошли до ручья, Алексей тихонько подтолкнул мальчика в спину:
– Ну давай к дому… Мамка уже, поди, заждалась.
Мальчик побежал, но, вдруг остановившись, повернулся и, бросившись к Лешке, с плачем обнял его за шею:
– Дядя Леша, дядя Леша… Если б не вы… вы…
– Ну‑ну, не реви, не девка ведь. – Старший тавуллярий и сам почувствовал, как едким перцем защипало глаза. Похлопал мальчишку по спине, провел ладонью по волосам и, чтоб отвлечь от рева, спросил:
– У вас в Касимовке женщина странная не объявлялась? С ребенком.
– Женщина с ребенком? – Илья перестал рыдать и хлопнул ресницами. – Да, была такая. Мама как раз рассказывала, да я и сам женщину эту видал – красивая такая, молодая. Жаль, что сумасшедшая.
Господи…
Вот так вот, не знаешь, где найдешь, где потеряешь! Что бы еще там, на картофельном поле, спросить у ребят? Давно б уже сыскал своих… давно бы…
– Слышь, а эта женщина… она где сейчас?
– Не знаю. Давно уж ее в деревне не видели, с лета. Милиция, участковый наш, дядя Ваня, разбирался.
– Участковый, значит… Так‑так… Ну, ты беги, Илюха!
Помахав мальчишке рукой, старший тавуллярий решительно зашагал по низкому берегу. Срезая путь, снова спустился к реке, попросил перевезти проплывавшего на лодке мальчишку‑рыбака.
Поблагодарил:
– Спасибо!
Да, хоронясь за кусточками – вид‑то самый босяцкий! – направился к площади с деревянным клубом, почтой и магазином. Чуть в стороне торчали панельные трехэтажки с развешенным на балконах бельем… Интересно, добрался уже Илья до своей мамки? Добрался, наверное…

* * *

Дождавшись, когда пройдут мимо две разговорчивые дебелые тетки с кошелками, Алексей обогнул клуб. Желто‑синего милицейского «Урала» не было, да и не нужен был пока старшему тавуллярию участковый. Пока не нужен.
А вот школа‑восьмилетка – очень даже нужна. И почта.
Вот она, почта… Чем там только не торговали! Отстояв небольшую очередь, Лешка купил на бандитские деньги недешевую шоколадку и десять листков бумаги для принтеров (нарочно брал десять, покупать один выглядело бы слишком уж подозрительно) и шариковую ручку. Потом, уже расплатившись, увидал стоящую на полу за прилавком старую пишущую машинку. Попросил:
– Можно опробовать?
– Да пожалуйста! – Продавщица – объемистая в талии и груди женщина с завитыми «мелким бесом» крашеными волосами – пожала плечами. – Только сами поднимайте – тяжелая! А если вдруг захотите купить, так обращайтесь к Сидорову, начальнику почты – машинка‑то у них на балансе числится.
– Сперва посмотрю – работает ли?
Взгромоздив тяжелый аппарат на стоявший в углу стол, Алексей зарядил листок и старательно, одним пальцем, отбарабанил:
«Маршрутный лист»… Ну и чуть ниже забил от балды названия рек, речушек и деревень.
После чего вытащил листок и, поставив машинку на место, громко поблагодарил продавщицу и, заявив, что сейчас же идет искать Сидорова, покинул почту быстрым решительным шагом.
И, оглядевшись по сторонам, направился к местной школе‑восьмилетке.
Хорошая была школа, добротная – двухэтажное кирпичное здание, выстроенное когда‑то навырост – для все более многочисленных колхозных детишек. Увы, времена те давно уже миновали – и школа стояла полупустой. Не слышно было ни крика, ни гама.
Нет, ребята за углом стояли – курили конечно же.
– Парни, директор у себя?
– Не, ушел уже.
Лешка усмехнулся: ну, ясно – ушел. Не ушел бы, так бы нахально не смолили.
– А в канцелярии кто‑нибудь есть? Ну или в бухгалтерии?
– Секретарша, кажется, еще не ушла.
– А как зовут, секретаршу‑то?
– Глаша. Глафира Петровна.
– Спасибо, парни.
Поднявшись по парадному крыльцу, старший тавуллярий справился у подозрительно посмотревшей на него технички, где находится канцелярия, и, уловив слабый кивок, тут же потянул на себя обитую дермантином дверь с синей с белыми буквами табличкой – «Директор».
– Здравствуйте, дражайшая Глафира Петровна… Ой!
Лешка сконфузился – «дражайшей Глафире Петровне» было от роду едва восемнадцать годочков. Ну от силы – двадцать. Прелестное, надо сказать, создание, этакий сельский вариант Николь Кидман.
– Глафирочка, умоляю! – Пав на колени, Алексей протянул ей шоколадку. – Я из туристского клуба… Мне б командировку отметить. Тут у вас уже все закрыто – вечер.
– А, так вы турист. – Девушка улыбнулась. – Вовремя пришли – я как раз уже домой собиралась. Вам печать поставить?
– Как обычно! – Алексей широко улыбнулся и, положив на стол «маршрутный лист», попросил: – Глафирочка, вы печать, пожалуйста, вон там, внизу поставьте – мне еще схему нарисовать нужно. Вот, спасибо большое! Доброго вам здоровьица!
– И вам. Не боитесь в походе‑то? У нас ведь тут страшные дела творятся – преступники их тюрьмы сбежали!
– Да что вы говорите!
– Вот‑вот! Так что вы осторожней будьте.
– Спасибо за предупреждение. Кстати, телефончик местного участкового не подскажете?
– А вон, он как раз недавно заходил, визитки оставил. – Секретарша протянула визитеру маленькую картонную карточку со всеми реквизитами участкового уполномоченного.
– Еще раз благодарю!
Выйдя из школы, Алексей пристроился неподалеку, на старом картофельном ящике и, аккуратно оторвав верх скрепленного печатью листка, корявым почерком набросал:

«В Касимовский опорный пункт милиции. 
Участковому уполномоченному 
Бобрикову И. И. 

Запрос 
Нашим исходящим номером …. в ответ на входящий… (номера Лешка поставил крайне неразборчиво, чтобы было не прочитать) просим сообщить местонахождение гр‑ки Пафлагоновой К. Л. И его н‑летнего ребенка Арсения. Настоящим письмом сообщаем так же, что гр‑ка Пафлагонова К. Л. состоит на диспансерном учете в Н‑ской психиатрической клинике с диагнозом „вялотекущая шизофрения“. 
Главный врач, проф. Л. Л. Тяпкин». 

Неразборчиво подписавшись, Лешка, поплевав на пальцы, размазал печать до столь же неразборчивого состояния и, поставив августовскую дату, быстро зашагал обратно к клубу, с обратной стороны которого и располагалось присутственное место участкового уполномоченного.
Небольшое крылечко, скрипучие ступеньки, свежевыкрашенная деревянная дверь с вывеской «Опорный пункт милиции. Часы приема граждан…».
Заглянув в окно, забранное железной решеткой, старший тавуллярий увидал участкового, прилежно корпевшего над бумагами в свете настольной лампы. Окошко‑то выходило на север, да и кусты тут, за клубом, деревья – темновато. Судя по всему, милиционер был один.
А кабинет‑то не изменился: все те же конторские столы, телефон, старый компьютер с принтером, сейф, шкаф, на двери – небольшое зеркало, у стены, слева – видавший виды диван, над которым кривовато висел портрет президента, а рядом с ним – большой цветной плакат.
Сунув «запрос» в щель между дверью и косяком, старший тавуллярий отошел на несколько шагов в сторону, огляделся и, найдя подходящий камень, метко швырнул его прямо в вывеску.
Вывеска оказалась крепкой – выдержала, но дверь тут же распахнулась, и выбежавший на крыльцо участковый грозно осмотрел округу. Никого, конечно, не увидал, да зато наклонился, поднял запрос, вчитался, смешно шевеля губами. И, скрывшись в опорнике, захлопнул за собой дверь.
Довольный, Лешка направился обратно на почту, купил телефонную карточку и, найдя висевший снаружи таксофон – новенький, ярко‑синий, работающий! – набрал номер опорного пункта.
– Товарищ Бобриков? Иван Иванович? Участковый уполномоченный? Вас беспокоит профессор Тяпкин. Мы вам еще в августе отправляли запрос, с нарочным… Ах, только что получили? Тогда, может быть, устно скажете, а мы зарегистрируем как телефонограмму? Ага, ага, говорите… Нет‑нет, подождите, я возьму журнал… Ага, внимательно слушаю! Блондинка, глаза синие, лицо овальное, нос прямой… называла себя Ксанфией? Говорит плохо? Да‑да, это она и есть! А ребенок? Что ребенок? Ах, был – да? Они, они… Нашлись, слава богу. И куда вы их направили? Куда‑куда? В городскую инфекционную больницу! Господи… Ах, там социальные койки? Ну да, ну да, конечно, в курсе. А кто заведующий отделением? Как‑как вы сказали? Быстрицкий? Спасибо вам огромное! Нет, официальный ответ можете оправить позже. Мы его тоже зарегистрируем. Еще раз спасибо! Нет, есть за что. Приятно было поговорить.

* * *

Алексей увидел ее в приемном покое – старуху в темной затрапезной юбке и вязаной непонятного цвета кофте, в цветастом, повязанном на голову платке. Увидел – и сразу узнал: продолговатое морщинистое лицо с тонкими, ехидно поджатыми губами, острый, выдающийся вперед нос, над верхней губой – небольшие усики. Запоминающееся лицо. И взгляд. Острый, неприятный, просвечивающий рентгеном.
Старший тавуллярий уже привык в последнее время действовать решительно, хватая быка за рога без особых раздумий; так же поступил и сейчас. Подошел, уселся рядом, поздоровался с широчайшей улыбкою:
– Здравствуйте, Аграфена Федотовна! Как там наш пенек поживает?
– Какой еще пенек? – вздрогнула бабка.
– Да тот, что на Черном болоте!
Лешка улыбнулся еще шире, словно бы вдруг неожиданно встретил родную бабушку. Да так оно ведь отчасти и было!
– Господи! – старуха быстро перекрестилась. – Так ты, выходит, Лешка?!
– Он самый.
– То‑то я и чувствую – случилось что‑то этакое. Недаром меня в город тянуло – и вот к этой самой больнице. Печень прихватила – думала, гепатит… Впрочем, ладно. Ты зачем сюда, к нам, явился?
– Не за чем, а за кем, – тихо поправил молодой человек. – Семья у меня здесь оказалась. Случайно. Жена с сынишкой. Так что, Аграфена Федотовна, уж помогай, вытаскивай! А уж за мной дело не станет – ты меня знаешь.
– То‑то и оно, что знаю. – Бабка опасливо покосилась на Лешку. – Опять саблей грозиться будешь?
– Нет. Только деньгами. Златом‑серебром. А сабля, кстати, у меня хорошая припрятана – эфес в золоте, в изумрудах.
– А пенек‑то в последнее время маловато деньжат приносит, – вздохнув, посетовала Федотиха. – Надо бы прибавить, кормилец!
– Прибавлю… Куда мне деваться? Ты ж здесь моего… гм… скажем так, брата… все равно, если что, достанешь. Да и кровушка моя у тебя имеется, почти полбутылки. Зря набирала?
– Молодец… – Бабка скривилась. – Это хорошо, что ты помнишь. Так супружница твоя с сыном, они что, здесь, что ли?
– Здесь. На социальной койке. Сейчас за ними схожу… О! Аграфена Федотовна, душа моя, а ты не на машине, часом?
– Машина моя в районе, у автостанции брошена, – ухмыльнувшись, пояснила колдунья. – Полис у меня просрочен, а гаишники тутошние – сущие соловьи‑разбойники, ни один заговор супротив них не действует – одни только деньги. Да где ж эстолько деньгов напасешься‑то?! Ну… – Федотиха немного подумала и тут же продолжила: – Так и быть, с райцентра я вас в Касимовку подвезу. Только мимо того места поедем, где сабля у тебя спрятана. Та, с изумрудами.
– Ой… Так я ж то место только с реки помню.
– Ничего, милай. Предмет старый, не наш… Почую!!!
И так она это сказала, с такой угрозой, с таким жутким прищуром, что Лешке на миг вдруг стало как‑то страшновато. Вообще, это хорошо, что колдунья такая алчная… Хоть за денежки – а все ж поможет.
– Бабуся – озолочу!
– Хочется верить… Ты кем… там‑то? Боярин, что ли?
– Выше, бабуля, выше! Почти что князь. Только не у нас, а в Царьграде.
– В Царьграде! – ошеломленно повторила колдунья. – Эко тебя занесло‑то!
– Так что деньгами, можешь поверить, располагаю… Ладно, хватит болтать! – Алексей решительно поднялся с банкетки. – Где встретимся?
– В двадцать ноль две электричка. Не опоздайте – я вас до утра дожидаться не буду.
Отвлечь гардеробщицу и позаимствовать висевший на вешалке белый халат было для старшего тавуллярия такой мелочью, о которой не стоило и говорить. Халат пришелся впору, сидел как влитой. Прежде чем явиться в больницу, Лешка зашел в парикмахерскую и на рынок – привел себя в порядок, прикупил джинсовый костюм, рубашку и стильные лаковые туфли, так что выглядел сейчас вполне презентабельно, действительно чем‑то сильно напоминая молодого интеллигентного врача‑интерна.
Разобравшись с указателями, поднялся на второй этаж, улыбнулся дежурной медсестре на посту – суровой и неприступной, будто железная дева:
– Быстрицкий у себя?
– У главного… А вы, собственно, кто?
– Новый интерн.
– А‑а‑а… – медсестра на глазах подобрела. – Так вы присаживайтесь, подождите. Хотите чаю?
Медсестричка явно проявила к незнакомому доктору охотничий женский интерес. И сейчас вовсе не стоило лишать ее определенных надежд.
– Я бы охотно! Тем более – с вами… Только вот ребенка одного на рентген отправлю. Что‑то мне его снимки не нравятся.
– Ребеночка?
– Ну, того, что с той – немного не в себе – женщиной.
– А! Понятно. Сейчас их приведу… Да, чайник‑то ставить?
– Конечно, ставить. Вас, кстати, как зовут?
– Марина.
– А я – Алексей. Очень приятно.
– И мне…
Лешка сразу узнал своих, едва медсестра вывела их из палаты. Даже в убогом больничном халате Ксанфия выглядела королевой! А вот и Сенька – ничего, веселенький такой… впрочем, чего ему грустить‑то? Мама‑то ведь рядом.
– Идемте! – жестом показав путь, Алексей поспешно отвернулся.
В такт шагам стучало сердце.
Коридор.
Лестница. Снова коридор. Выход – стеклянные двери.
Никто даже и слова не сказал, настолько уверенно и непоколебимо держался Лешка. Лишь оказавшись в больничном саду, обернулся и, кивнув на скамейку, бросил по‑гречески:
– Посидим…
Уселся.
Сенька, обрадованно засмеявшись, бросился к нему на колени.
Ксанфия вспыхнула:
– Арсений!
Мальчик обернулся:
– Мама, это же батюшка!
– Какой еще батюшка?
– Наш!
– Ого! – едва сдерживая слезы, хрипло хохотнул Алексей. – Гляди‑ко, признал!
Начался дождь.

Они вышли из электрички, счастливые, как, наверное, никогда, и, не обращая внимания на дождь, пошли по перрону, держа за руки Сеньку. Люди оборачивались на красивую молодую женщину в сером халате и шлепанцах.
А супругам было все равно!
Пусть нелепый халат, пусть шлепанцы, пусть дождь!
Бабка Федотиха нагнала их у выхода в город.
– В первом вагоне ехала, – исподволь оглядывая Ксанфию, пояснила она. И, усмехнувшись, добавила уже чуть тише: – Теперь понятно, почему тебя обратно не тянет… Ладно, сейчас поедем… Господи…
А машины‑то не было!
Вот уж загадка – и кому могла понадобиться старая бабкина «Таврия»?
А Лешка, кстати, уже догадался – кому. Вспомнил тот странный сон, что приснился ему еще в узилище, перед предъявлением обвинения в заговоре. Вот уж, действительно, сон в руку!
– В милицию заявить, что ли? – озабоченно причитала колдунья.
– Да было бы о чем заявлять! – рассмеялся Лешка. – Купить другую, да дело с концом.
– Ага, купишь тут, на пенсию!
Ага, на пенсию…
– Я пойду, поспрошаю…
Для виду походив минут пять, Алексей подсчитал оставшиеся деньги – на такси до Касимовки вполне хватало. На такси и подъехал, высунувшись из двери, махнул рукой:
– Садитесь! А красную «Таврию», Аграфена Федотовна, люди на касимовской дорожке видели. Так что, в Касимовке ее искать надобно, в Касимовке, наверное, кто‑то из местных позаимствовал – до дома добраться.
– Да, – сухо кивнула бабка. – Ворюг там хватает. Надо же – и заговоры не помогли!
– А на что заговоры‑то были? На нездоровье или падучую?
– На казенный дом!
– Вот оно как!
По ветровому стеклу хлестал дождь, урча, работали дворники, и пожилой таксист старательно объезжал лужи. Огни городской окраины остались далеко позади, асфальт давно перешел в грунтовку, по обеим сторонам которой бежали угрюмые ели и сосны.
– Ну‑ка, останови‑ка! – внезапно попросила Федотиха.
– Что, приспичило, что ли? – хмыкнул таксист. – Сейчас во‑он тут, у полянки, приткнемся.
– Идем! – Выбравшись из машины, старуха повелительно позвала с собой Алексея. Принюхалась: – Чую! Ой, чую! Там!
Она показала пальцем в черноту дождливого леса:
– Думаю, во‑он по той тропке.
Попросив водителя подождать, Алексей поцеловал Ксанфию в щеку и быстро зашагал вслед за колдуньей. К его удивлению, идти пришлось недолго – впереди отчетливо шумела река. Федотиха вытащила карманный фонарик – запасливая! – включила. Острый луч тут же выхватил из темноты… отрубленную человеческую голову. Серпень! А вон там, у ручья – его тело. И труп Пескаря.
Старуха обернулась с ухмылкой:
– Вижу, ты тут уже поработал! Это кто здесь?
– Бандиты.
– Ладно, черт с ними. Ну, что стоишь? Лезь в ручей – чую, там сабелька‑то.
– Ну, дня не дождаться…
Сняв туфли, Алексей закатал джинсы…
Сабля отыскалась быстро – не так уж тут глубоко и было. Вытащив, Лешка любовно погладил сослуживший верную службу клинок и протянул бабке:
– На! Владей. Изумруды можешь выковырять.
– Уж не беспокойся, соображу, что делать… Гляди‑ко, не обманул! И впрямь – изумруды. Ну теперь бы еще машину отыскать…
– Отыщем, бабуся! Даже не сомневайся!
И снова замелькали по обочинам сосны и ели, и забил в лобовое стекло дождь. Правда, теперь все это длилось недолго – впереди уже показались тусклые огни Касимовки. Осторожно миновав глубокую лужу, такси подъехало к клубу и остановилось уже по требованию Алексея.
– Ты чего? – удивилась Федотиха. – Нам же дальше.
– А глянь‑ко, Аграфена Федотовна, за угол – не твоя ли машинка там?
Старуха присмотрелась:
– Господи! Никак и впрямь моя! А ну‑ко…
Выскочив из машины, старуха побежала к «Таврии». Запричитала обрадованно – целая машина‑то, даже не побитая.
– Аграфена Федотовна, у меня к тебе еще одна просьба будет. Так, пустячок.
– Чего еще?
– Ты к участковому зайди. Вон, видишь, окошко светится.
– И что с того, что светится? Чего мне к нему ходить‑то?
– Так машину забрать… Ну и заодно уж… Там парнишка должен один ночевать, так ты скажи – мол, племянник твой, ты ему машину сама дала… А доверенность он забыл. Договоришься с участковым‑то?
Любовно погладив «Таврию» по капоту, бабка махнула рукой:
– Да уж слажу.
Вернувшись в такси, старший тавуллярий подмигнул супруге и, покосившись на сладко спящего Сеньку, попросил у водителя листок бумаги и ручку. И быстро написал о бандитах и убитых ими байдарочниках. И о Ленке с Ильей.
Поблагодарив таксиста, вышел: бабка Федотиха уже спускалась с крыльца, а за ней… за ней – Лешка! Сонный, но довольный. Еще бы!
– В последний раз прощаю, гражданка Иванькова! – выглянув из‑за двери, пригрозил участковый. – В следующий раз оформляйте доверенность по всем правилам. И в страховку молодого человека не забудьте вписать, не знаю уж кто он вам – племянник или двоюродный внук… Эй, парень… Алексей! Если тебе ночевать негде, так милости прошу – оставайся здесь. Диван есть, чай с булкой найдется.
– Спасибо, Иван Иваныч, – обернувшись, поблагодарил юноша. И, улыбнувшись, добавил: – Есть у меня тут одна знакомая девушка…
– Ну если девушка, тогда понятно! – Милиционер со смехом развел руками и захлопнул дверь.
– Алексей, здравствуй! – Старший тавуллярий нагнал парня за углом.
Лешка обернулся:
– Здравствуйте. А вы кто?
– Неважно. Вот… – Алексей протянул юноше листок. – Утром участковому передай… Впрочем, нет, лучше я сам под дверь подсуну. Удачи! Смотри, с девками поосторожней.
– Да кто же вы?!
– Вспомни… Мы ведь уже встречались как‑то. А в общем, посмотри в зеркало.
– Господи! Неужели…
– Пока, Лешка. Удачи!
– И вам… тебе… Ой, спасибо!
– За что?
Юноша усмехнулся:
– Так я и поверил, что бабка Федотиха сама по себе решилась вдруг проявить благородство!
Алексей негромко рассмеялся:
– Смотри‑ка, сообразил. Ладно, бывай.
Крепко пожав друг другу руки, оба Алексея разошлись. Тот, здешний, направился… гм‑гм… к одной девчонке, ну а старший тавуллярий – к такси, где его ждали свои. Господи, наконец‑то он их отыскал. Своих…

Глава 20
Зима 1449 г. Константинополь

О, радуйтесь… вы, кому радость дана! 
Еврипид «Электра»

…Своих!

– Слава Господу, своих пристроил!
– И куда? – поинтересовался один из близнецов, Леонтий, тот, который посерьезнее.
Его братец, Лука, субъект вельми смешливый, уж не преминул усмехнуться, поинтересовавшись, а кто именно посоветовал уважаемому господину старшему тавуллярию тот доходный дом у площади Аркадия, в котором наконец‑то Алексей Пафлагон обрел‑таки семейное счастье.
– Епифан посоветовал. – Лешка отпил вина из большого, тонкого синего стекла бокала и опустил глаза. Вовсе и не Епифан посоветовал ему тот дом, а Мелезия, но к чему посвящать в свои личные дела лишних людей, пусть даже и близких?
– Там ведь очень дорого, – покачал головой Лука.
– Зато уютно и тихо. К тому же – не я плачу.
– Ах, вон оно что! – Лука громко расхохотался, тряхнув кудрями. – Кто именно – я догадываюсь.
– Только не надо кричать об этом на всю харчевню, – поморщился старший тавуллярий. – Ну где ваш агент, скоро появится?
– Вот уже должен быть… Кстати, ты, должно быть, его знаешь. Один из парнишек Епифана.
– Вот‑вот, с сопляками вам только и работать. Смотрите, как бы кошельки не срезали.
– Не срежут! – Лука обернулся. – А вот как раз он. Эй, эй, Фрол!
– Что вот вы так в открытую здесь и встречаетесь? – удивился Лешка.
В ответ кивнул Леонтий:
– Ну да. Фрол тут к каждому подсаживается – в кости сыграть предлагает.
Подойдя к столу, Фрол – хитроглазый парень лет четырнадцати – поприветствовав «честную компанию», уселся за стол и вытащил кости:
– Метнем?
– Гляжу, ты теперь сам по себе промышляешь, без Епифана? – подняв глаза, вкрадчиво осведомился Лешка.
– Ой! – Фрол только сейчас узнал его и попытался было бежать, да Лука удержал его за руку. – Не бойся, это свой.
– Епифан коммерцией занялся, на пару с Мелезией, – ухмыльнувшись, пояснил парень. – Нас обещал пристроить чуть позже, когда дела пойдут. Вот пока ждем – промышляем, чем можем.
– Гляжу, не особо ты тем и расстроен. – Старший тавуллярий усмехнулся и понизил голос: – Давай, говори дело.
– Они встретятся сегодня… Не знаю, правда, с кем…
– Чего тогда пришел?
– Зато знаю – где! В доходном доме у площади Константина.
– У площади Константина? – Лука поскреб затылок. – А, знаю.
– Постой‑постой, – настороженно перебил всех Алексей. – Я, кажется, знаю, что там за домишко. Наверняка встреча произойдет в номере на последнем этаже.
– Да, именно там, – подтвердил Фрол.
А близнецы – младшие тавуллярии сыскного секрета – безмолвно воззрились на своего старшего коллегу – мол, поясни!
Вместо ответа Лешка поднялся на ноги и кивнул:
– Пошли.
– Как это пошли? – завозмущался Фрол. – А деньги?
Леонтий лично отсчитал парню мелочь.
– Всего пять аспр? Маловато будет! Ну хоть пару беленьких добавь.
– Завтра получишь. В зависимости от исхода встречи.
– У‑у‑у…
Выйдя на улицу, старший тавуллярий осмотрелся по сторонам и негромко попросил коллег прогуляться до дома некой старушки – большой любительницы цветов.
– Поинтересуйтесь – никто ей горшки с геранью не разбивал?
– И?! – хором спросили оба брата.
– И если горшок разбит – немедленно мчитесь к церкви Святой Ирины, в приемную господина протокуратора Гротаса.
– А…
– Я буду там. Да, и если не трудно, прихватите с собою всех наших – Иоанна, Панкрата, Велизара. Только так, чтобы Злотос не знал.
– Да понимаем, не первый год служим.
– Тогда до встречи, парни.
– До встречи. И все же, при чем тут цветы?

При чем тут цветы сейчас знал, пожалуй, только один Лешка. И нарочно замедлив шаг, направился к приемной господина Гротаса. Тот самый нувориш, эпирец Агафон Карабис, коего все тайное дознание – включая и самого базилевса – ничтоже сумняшеся прочило в заговорщики, как выяснилось, оказался не при делах. Нет, конечно же кристальной честности подданным он вовсе не был, но все же шалил по малости, и ни к заговору, ни к тривиальному шпионажу в пользу турок был не причастен. А вся его скрытность и подозрительность объяснялась обыкновенной контрабандой! Турецкое судно под христианским именем «Святой Себастьян» брало на борт строительный камень в вилайете Сарухан, после чего спокойно везла его себе… нет, не на строительство турецких крепостей близ Константинополя, а как раз во вражескую столицу – так было гораздо выгоднее! Кроме камня еще возили вино, ну а в обратную сторону – европейские рыцарские доспехи да узкие мечи из толедской стали.
Организатором всей этой аферы, кроме Карабиса, выступал и пресловутый Алос Навкратос, известнейший в городе коммерсант. Ну а хозяин доходного дома у площади Константина был лишь мелкой сошкой. Так, на подхвате.
В общем, нужно было искать другого подозреваемого. И Алексей сделал это, обнаружив Креонта – да‑да, лазутчик все же вернулся в город и встретился с бывшим плотником – а ныне бандитом – Терентием. О чем сразу же доложил завербованный сыскарями Фрол. И теперь вот принес новую весть – о какой‑то тайной встрече на четвертом этаже доходного дома у площади Константина. С четвертого этажа так хорошо были видны цветы на подоконнике стоявшего на соседней улице дома. Бедная старушка‑владелица – похоже, она опять лишится своей отрады. А это значит… Это значит, что шпион – настоящий, матерый заговорщик! – явится наконец на встречу со своими агентами.
Эх… Только бы цветочные горшки оказались разбитыми, только бы оказались… Господи!
Близнецы догнали неспешно шагавшего Лешку уже у самой церкви.
– Лекса! Господин тавв…
Алексей резко обернулся:
– Что?!
– Разбит пятый слева горшок!
– Пятый слева… А сегодня у нас что?
– Вроде пятница.
– Точно, пятница! Парни, а где же наши?
– Сказали, что скоро будут. Мы сейчас куда?
– Я – к начальству, а вы… Берите всех – и к доходному дому! Скажите – я попросил. И умоляю, не спугните! Вообще не заходите в дом без меня!
Близнецы переглянулись и смешно – совсем по‑детски – хихикнули:
– Как скажете, господин старший тавуллярий, как скажете!

* * *

Они ворвались в покои сразу – все четверо: Алексей, Иоанн, близнецы. Велизар с Панкратом контролировали лестницу, внизу, в харчевне, за неприметным столиком тихо сидел протокуратор Филимон Гротас, а за оградой ждал своего часа десяток воинов городской стражи. Не то чтобы Филимон не доверял парням, а так, на всякий случай – всякое ведь бывает.
Стоявший у окна Креонт дернулся, обернулся, выхватывая из‑за пояса кинжал… И отлетел в угол от смачного Лешкиного удара. Ах, хорошо приложился, уж от души!
Подув на кулак, Алексей обернулся – близнецы уже ловко связывали повергнутого на пол Терентия, а Иоанн набросился на Креонта.
Связали, усадили в угол – узнав Лешку, оба пленника злобно сверкнули глазами. Алексей сорвал с лазутчика алый плащ, накинул себе на плечи.
– Ничего… – словно змея, зашипел Терентий. – Твоя пока вышла… твоя… Радуйся!
А Креонт ничего не говорил, только щерился, словно взбесившийся пес.
Обоим засунули в рот по сверченному из тряпиц кляпу. Конечно, лучше было бы оттащить схваченных вниз, к воинам – чтобы не путались под ногами. Однако никто не знал, когда именно появится тот, с кем назначена встреча. Может быть, уже прямо сейчас?
Старший тавуллярий осторожно выглянул в окно…
– Слышите? – вдруг прошептал один из близнецов – Лука. – Кто идет!
– К дверям! – быстро распорядился Лешка. – А ты, Иоанн, под койку! Этих двоих накройте покрывалом.
И, поправив ниспадавший с плеч плащ, вернулся обратно к окну, встал спиной к двери.
– Что здесь происходит, Креонт?! Кто эти люди?
Алексей резко обернулся:
– Здравствуйте, господин Гарибис! Честно признаюсь, никак не ожидал встретить здесь именно вас!
Протовестиарий Харитон Гарибис – «душа‑человек», живший, казалось, нараспашку – и вот тебе… Да, кто бы мог подумать?! Теперь – копать, копать, уже не отвертится!
С лестницы послышались шаги, задержанный обернулся и побледнел, увидев Филимона Гротаса.
– Какая встреча! – ласково улыбнулся протокуратор. – А что это у вас за поясом, позвольте полюбопытствовать? Неужели план реконструкции Золотых ворот, недавно похищенный из канцелярии базилевса?
– Это… Это произвол! – тут же бросив свиток на пол, возмущенно закричал Гарибис. – Я буду жаловаться базилевсу! Я… Я… Я, знаете, что со всеми вами сделаю? Сгною! Сотру в порошок! Мм‑ххх…
– Дать ему, что ли, по морде, чтоб не выпендривался? – подняв с пола свиток, тихонько поинтересовался Лешка.
Филимон улыбнулся:
– Не надо. Им сейчас займется палач. По личному указанию базилевса!
Услыхав о палаче, задержанный рухнул на колени, словно подкошенный серпом сноп, и, хватая за ноги прокуратора, завопил уже совсем другое:
– Не надо палача… Не надо! Я все скажу, все… Меня заставили! О Господи‑и‑и‑и‑и…
Снаружи, за дверью, уже столпились воины. Вылезший из‑под кровати Иоанн сорвал с лазутчиков покрывало…
И со стоном согнулся, получив мощный удар головой в живот.
Креонт! Эх, плохо связали!
Лазутчик, неожиданно для всех, бросился стремительной тенью к окну. Выпрыгнул…
Идиот! Четвертый этаж!
Или…
Алексей живо подбежал к окну, выглянул…
Живой и невредимый, Креонт быстро спускался по стволу росшего метрах в трех от стены дома тополя.
Ловок пройдоха, ловок!
– Я догоню! – Алексей выскочил из покоев, чувствуя, как несутся по пятам воины стражи.
Прыжками по лестнице вниз… харчевня – растолкать посетителей… вот и двор! Где ж этот гад? Ага! Наверняка уже перемахнул через ограду.
Оказавшись на улице, Лешка свернул к площади Константина и сразу увидал беглеца – тот несся к старому ипподрому. Хитер! Там развалины… есть, где спрятаться…
Разгадав маневр лазутчика, старший тавуллярий тут же срезал путь, выскочив на ипподром со стороны Претория.
Перевел дух, осмотрелся… Вот, из тех ворот сейчас должен был показаться Креонт. Вот сейчас… сейчас…
Что такое?
Лазутчика не было!
Но ведь он рвался именно к ипподрому, больше некуда! Значит… значит, тоже срезал путь, проник сквозь какую‑нибудь расщелину!
Выхватив саблю, Алексей живо рванулся к высокой ограде с развалившимися трибунами и грудами кирпичей. Все заросло уже самыми разномастными кустами – крыжовником, акацией, дроком, еще черт знает чем – колючим и мерзким, скорее всего – самшитом. Да‑да, это именно сам…
Что‑то ударило по руке и Лешка выронил саблю. И тут же проворно метнулся прямо в колючие заросли – и это спасло ему жизнь! Прятавшийся в кустах Креонт метнул кинжал и попал бы, неминуемо попал бы, если бы Алексей чуть‑чуть промедлил.
Ах ты ж гад!
Выскочив, Лешка ударил шпиона ногой. Ловко блокировав выпад, тот сам нанес удар – кулаком в скулу. Так сказать, поквитался!
Старший тавуллярий упал в заросли… и откатился в сторону, увидев сверкнувший в лучах солнца клинок – враг подобрал саблю.
И пошел, пошел, сволочуга, шерудить по кустам, словно взбесившаяся газонокосилка! Только свист стоял да летели по сторонам зеленые самшитовые ошметки – вжик, вжик!
Лешка забрался уже в самые заросли, чувствуя – еще немного – и вражина его достанет. Обязательно достанет – тут и думать нечего.
Вжик‑вжик!!!
Черт! Голова старшего тавуллярия уперлась в стену!
Вот и все. Приплыли. Бежать – точнее, ползти – больше некуда. Лешка живо перевернулся на спину – уперся прямо в шею острый камень. Больно, черт… И не дернешься!
Враг тоже почуял, что игра окончена, и уже подходил не спеша, этак вальяжно.
– Ты зачем Созонтия в чужую каморку забросил, а? – с неожиданной суровостью вдруг воспросил Алексей. – Отвечай, не медли!
Креонт удивленно замер. На миг. На один только миг…
– Какого еще Созонтия? Ах, того…
И Лешка с силой запустил в ненавистную рожу врага острый увесистый камень. Тот самый, что так больно впивался в шею!
Лазутчик не успел среагировать, вообще не ждал ничего подобного. Выронив саблю, охнул, схватился за правый глаз…
Алексей подхватил выпавший клинок на лету, перевернул, ударил…
Из распоротого живота повалились наземь дымящиеся вражьи кишки… Ох, до чего ж приятная картина! Могло ведь все быть и наоборот. Могло…
И тут же – стремительно и ловко – старший тавуллярий проткнул клинком вражье сердце. Все ж человек. Зачем зря мучиться?
И посмотрел в небо – низкое, в плотных светло‑палевых облаках. Зима…

Мутно‑серые волны с силой бились о берег, вознося к черным камням грязно‑белые шипящие брызги. Алексей вышел на огражденную парапетом лоджию, оперся на мраморные перила – холодно, черт! – и всмотрелся в морскую даль, ловя взглядом белые паруса кораблей.
– Все смотришь? – подойдя сзади, Ксанфия обняла его за плечи и зябко поежилась. – Словно бы кого‑то ждешь.
– Жду, – поцеловав жену, улыбнулся Лешка. – Сенька что, спит?
– Спит… Господи, сколько же денег нужно, чтобы привести наконец в порядок этот огромный дом!
– Это не дом, душа моя, это дворец!
– Был когда‑то дворцом. А теперь?
– Базилевс обещал деньги. Думаю, даст. Сказал – зайди на неделе.
Ксанфия расхохоталась:
– Так ты уже второй месяц ходишь! На неделе – по два раза.
– Это все канцелярские. – Алексей пожал плечами. – Придешь во вторник – скажут, приходи в пятницу, в пятницу – иди во вторник. Обязательно, мол, деньги будут. И ничего!
– Вот‑вот, и я о том же! Может, стоит напроситься на прием к базилевсу?
– Так уж были недавно, с Георгием. Докладывали политическую обстановку.
– Вот бы и про деньги как раз намекнуть!
– Да намекал… Слушай, тут Владос какое‑то новое дело задумал!
– Эта рыжая бестия?! – Ксанфия хмыкнула и покачала головой. – От его афер вряд ли чего дождешься… Кстати, он обещал сегодня зайти… Чу! Слышишь? Шаги на лестнице. Не он ли?
Старинный приятель Лешки и Ксанфии Владос Костадинос – все такой же вихрастый и рыжий, лишь отрастивший вальяжную бородку – с хохотом вбежал на лоджию, широко расставив руки.
– Ну, дайте, дайте вас обниму! По всему дому ищу – а вы вон где. Чего морозитесь‑то, чай, не май месяц?
– Думаю тут беседку построить, – хохотнул Алексей. – Где бы вот только деньжат раздобыть? Жалованье‑то наше, сам знаешь…
– Да! Я как раз насчет этого к вам и пришел! – Гость напустил на себя жутко серьезный вид и продолжил, заговорщически понизив голос: – Тут и вложиться‑то совсем ничего… Есть у меня знакомый шкипер с одного интересного кораблика под названием «Святой Себастьян»…
Тут захохотали оба – и сам Алексей, и Ксанфия, которой он уже давно рассказал всю историю с поисками заговорщиков.
Ага, «Святой Себастьян», как же!
– Ты лучше вышивальные мастерские открой, это дело верней будет! – сквозь смех посоветовал Лешка.
– Открыл уже. – Владос поморгал глазами и ухмыльнулся: – Вы чего ржете‑то, словно турецкие кони?
– Сам ты конь турецкий! Не ржем мы, а радуемся!
– Интересно чему?
– Жизни, старина, жизни! И вот этому императорскому подарку. – Лешка с гордостью обвел руками дом. – Все ж таки хорошо иметь в собственности дворец с видом на море…